Бог как иллюзия

Автор Ричард Докинз
Просмотров 2 183
опубликовано 26.03.2015
редактировано 03.07.2016

Докинз Ричард

Бог как иллюзия

скачать

Посвящается памяти

Дугласа Адамса

(1952-2001)

Неужели недостаточно, что сад очарователен;

неужели нужно шарить по его задворкам

в поисках фей?

 

В ДЕТСТВЕ МОЯ ЖЕНА НЕНАВИДЕЛА СВОЮ ШКОЛУ и изо всех сил мечтала перейти в другую. Много лет спустя, уже двадцатилетней девушкой, она с грустью призналась в этом родителям, глубоко шокировав мать: "Доченька, почему же ты нам тогда прямо не сказала?" Ответ Лаллы я хочу сегодня вынести на обсуждение:

 

"Я не знала, что это мне можно".

 

Она не знала, что "это ей можно".

 

Подозреваю - нет, уверен, - что в мире существует огромное количество людей, воспитанных в лоне той или иной религии, и при этом они либо не чувствуют с ней гармонии, либо не верят в ее бога, либо их тревожит совершаемое во имя религии зло. В таких людях живет смутное желание отказаться от веры родителей, их тянет это сделать, но они не сознают, что отказ является реальной возможностью. Если вы принадлежите к числу подобных людей, эта книга - для вас. Ее задача - привлечь внимание к тому, что атеизм - действенное мировоззрение, выбор отважных, замечательных людей. Ничто не мешает человеку, будучи атеистом, быть счастливым, уравновешенным, глубоко интеллигентным и высокоморальным. Это первое, в чем я хочу вас убедить. Также хочу обратить ваше внимание еще на три фактора, но о них чуть позже.

 

В январе 2006 года я представлял на четвертом канале английского телевидения двухсерийный документальный фильм под названием "Корень всех зол?". Сразу хочу заметить, что название мне не понравилось. Религия - вовсе не корень

всех зол, потому что ничто не может быть корнем всех зол. Но меня растрогала размещенная четвертым каналом в национальных газетах реклама передачи. Поверх силуэта башен близнецов на Манхэттене - надпись: "Представьте мир без религии". Какой здесь намек?

 

Вместе с Джоном Ленноном представьте мир без религии". Представьте: не было террористов-самоубийц, взрывов 11 сентября в Нью-Йорке, взрывов 7 июля в Лондоне, Крестовых походов, охоты на ведьм, "порохового заговора", раздела Индии, израильско-палестинских войн, истребления сербов, хорватов, мусульман; преследования евреев за "христоубийство", североирландского "конфликта", "убийств чести", нет облаченных в сверкающие костюмы, трясущих гривами телевизионных евангелистов, опустошающих карманы доверчивых простаков ("Отдайте все до нитки в угоду Господу"). Представьте: не было взрывающих древние статуи талибов, публичного отрубания голов богохульникам, кнутов, полосующих женскую плоть за то, что узкая ее полоска приоткрылась чужому взгляду. Между прочим, мой коллега Дезмонд Моррис рассказал, что замечательную песню Джона Леннона в Америке иногда исполняют, всячески коверкая фразу "нет никаких религий". А в одном варианте ее совсем уж нагло заменили на "есть лишь одна религия".

 

Но, может быть, вы полагаете, что атеизм не менее догматичен, чем вера, и более разумной позицией является агностицизм? В таком случае надеюсь переубедить вас главой 2, где утверждается, что принятая в качестве научной гипотезы о Вселенной гипотеза бога должна подвергаться такому же беспристрастному анализу, как и любые другие гипотезы. Возможно, вас уверили, что философы и теологи выдвинули достаточно убедительные доводы в защиту религии... В этом случае отсылаю вас к главе 3 - "Доказательства существования бога"; на поверку обнаруживается, что аргументы эти не ахти как сильны. Может, вы верите, что бог есть, потому что иначе откуда бы все взялось? Откуда появилась жизнь во всем ее богатстве и многообразии, где каждый вид выглядит так, словно его специально сотворили по плану? Если вы думаете именно так, надеюсь, вам удастся найти ответы в главе 4 - "Почему бога почти наверняка нет". Не прибегающая к идее создателя, теория естественного отбора Дарвина гораздо экономичней, она с неподражаемой элегантностью рассеивает иллюзию сотворения живых существ. И хотя теория естественного отбора не может разгадать все загадки биосферы, благодаря ей мы активнее продолжаем поиск сходных естественно-научных объяснений, способных в конце концов привести нас к пониманию природы Вселенной. Действенность естественно-научных объяснений, таких как теория естественного отбора, - это второй фактор, на который я хочу обратить внимание читателя.

 

Может, вы считаете, что бог, или боги, - это что-то неизбежное, потому что, если судить по работам антропологов и историков, верования составляли непреложную часть культур всех народов? Если вы находите этот довод убедительным, пожалуйста, прочитайте главу 5 "Корни религии", объясняющую причины повсеместного распространения верований. А может, вы полагаете, что религиозные убеждения необходимы для сохранения у людей твердых моральных устоев? Бог нужен, чтобы люди стремились к добру? Пожалуйста, ознакомьтесь с главами 6 и 7, где приводятся доводы, объясняющие, почему это не так. Может быть, отойдя от религии, лично вы продолжаете в глубине души считать, что вера в бога полезна для мира в целом? Глава 8 заставит вас задуматься, почему присутствие религии в мире, по сути, оказывается не таким уж благоприятным.

 

Если вы чувствуете, что увязли в религии, в которой вас воспитали, стоит задать себе вопрос, как это произошло. Скорее всего, веру внушили вам в детстве. Если вы религиозны, то более чем вероятно, что ваша вера совпадает с верой родителей. Если, родившись в Арканзасе, вы считаете, что христианство - истинная религия, а ислам - ложная, и если при этом вы сознаете, что, родись вы в Афганистане, ваши убеждения были бы прямо противоположными, то вы - жертва внушения. Mutatis mutandis'" - если вы родились в Афганистане.

 

Вопрос влияния религии на детей рассматривается в главе 9; там же речь идет о третьем факторе, на который я хочу обратить ваше внимание. Подобно тому как феминистки морщатся, когда слышат "он" вместо "он или она", у каждого, на мой взгляд, должно возникать неловкое чувство от таких словосочетаний, как "ребенок-католик" или "ребенок-мусульманин". Можно, если вам угодно, говорить о "ребенке родителей католиков", но если при вас упомянут "ребенка-католика", пожалуйста, остановите говорящего и укажите, что дети слишком малы, чтобы занимать осознанную политическую, экономическую или этическую позицию. Поскольку в мою задачу входит привлечь к данному вопросу как можно больше внимания, я не стану приносить извинений за то, что обращаюсь к нему дважды - здесь, в предисловии, и еще раз в главе 9. Это нужно повторять вновь и вновь. И я повторяю еще раз. Не "ребенок-мусульманин", а "ребенок родителей-мусульман". Ребенок слишком мал, чтобы понять, мусульманин он или нет.

 

"Ребенка-мусульманина" в природе не существует. Так же, как не существует "ребенка-христианина".

 

Начинают и завершают книгу главы 1 и 10, каждая по-своему демонстрирует, как путем осознания гармонии природы можно выполнять, не превращая в культ, благородную задачу духовного облагораживания людей; задачу, которую исторически - но так неудачно - узурпировала религия.

Четвертый фактор, требующий внимания, - это гордость своими атеистическими убеждениями. Атеизм не повод для извинений. Напротив, им нужно гордиться, высоко держать голову, потому что атеизм практически всегда свидетельствует о независимом, здравом рассудке, или даже о здоровом рассудке. Существует множество людей, сознающих в глубине души, что они - атеисты, но не решающихся признаться в этом своим семьям, а порой и самим себе. Отчасти это происходит потому, что само слово "атеист" упорно использовалось в качестве жуткого, пугающего ярлыка. В главе 9 приводится трагикомическая история о том, как родители актрисы Джулии Суини узнали из газет о том, что она стала атеисткой. Неверие в бога они еще могли бы снести, но атеизм! АТЕИЗМ! (Голос матери срывается на крик.)

 

Хочу кое-что добавить, в особенности для американских читателей, потому что уровень религиозности в Америке нынче поистине ошеломляет. Юрист Уэнди Каминер заметила, не слишком преувеличивая, что шутить над религией сейчас почти так же опасно, как жечь национальный флаг в штабквартире организации Американского легиона'. Положение атеистов в современной Америке можно сравнить с положением гомосексуалистов 50 лет назад. В настоящее время благодаря усилиям движения "Гордость геев" гомосексуалистам удается, хотя и с трудом, избираться на общественные должности. В ходе опроса общественного мнения, проведенного в 1999 году группой "Галлап", американцам задавали вопрос, проголосуют ли они за вполне достойного кандидата, если этот кандидат - женщина (утвердительно ответили 95 процентов), католик (утвердительно ответили 94 процента), еврей (утвердительно ответили 92 процента), чернокожий (утвердительно ответили 92 процента), мормон (утвердительно ответили 79 процентов), гомосексуалист (утвердительно ответили 79 процентов) или атеист (утвердительно ответили 49 процентов). Как видите, работы еще непочатый край. Но атеистов

 

гораздо больше, чем может показаться на первый взгляд, особенно среди образованной элиты. Так было уже в XIX веке, что позволило Джону Стюарту Миллю заявить: "Мир изумился бы, если бы узнал, как много самых блестящих личностей, самых выдающихся, даже в глазах рассудительных и благочестивых обывателей, людей проявляют полный скептицизм по отношению к религии".

 

В наше время это еще более верно, доказательства чему я привожу в главе 3. Атеистов часто не замечают, потому что многие из нас стесняются признаваться в своем атеизме вслух. Очень хочется надеяться, что моя книга поможет таким людям заявить о себе. Аналогично тому, как случилось в гейдвижении, чем больше людей громко заявят о своих взглядах, тем легче будет это сделать другим. Для начала цепной реакции нужна критическая масса.

 

Согласно американским опросам, количество атеистов и агностиков в стране значительно превышает количество религиозных евреев и даже количество членов большинства других религиозных групп. Однако, в отличие от евреев, которые, как широко известно, являются в США одной из самых эффективно действующих политических кулуарных группировок, и, в отличие от евангельских христиан, обладающих еще большей политической властью, атеисты и агностики не организованы и поэтому практически не имеют реального голоса. Усилия по организации атеистов сравнивают с попытками согнать в стаю кошек - потому что и те и другие привыкли мыслить самостоятельно и не приспосабливаться к воле вышестоящих. Тем не менее было бы хорошо для начала создать критическую массу явных атеистов, к которой смогут присоединиться остальные. Даже если кошек невозможно согнать в стаю, они, когда их много, способны наделать немало шума, и игнорировать их будет не так-то легко.

 

Вынесенное в заголовок книги слово "иллюзия" отсылает к термину "навязчивая иллюзия", что вызвало возражения некоторых психиатров, использующих его в работе и не желающих видеть в другом контексте. Я получил три письма, в которых врачи предлагали мне для обозначения религиозной иллюзии специальный научный термин "реллюзия"\ Может, он и войдет в обиход, не знаю. Но пока, поскольку я намереваюсь использовать слово "иллюзия" именно в таком смысле, этому выбору нужно дать объяснение. В словаре английского языка издательства "Пингвин" "навязчивой иллюзией" называется "ложная вера или впечатление". Интересно, что пример выбран из книги Филипа Э. Джонсона: "Дарвинизм - это история освобождения человечества от навязчивой иллюзии, будто его судьбу решает превосходящая его сила". Неужели это тот же самый Филип Э. Джонсон, который сегодня возглавляет в Америке выступления креационистов против Дарвина? Да, тот самый, а цитата, как можно догадаться, вырвана из контекста. Надеюсь, упоминание мною этого факта заметят мои оппоненты, поскольку сами они частенько отказывают мне в подобной любезности, намеренно цитируя в креационистской литературе бессмысленно вырванные из моих работ куски. С какой бы целью ни писал Джонсон эту фразу изначально, я готов под ней подписаться в том виде, в каком она представлена. Встроенный в программу Мiсrosоft Word словарь определяет "навязчивую иллюзию" как "упорное верование вопреки убедительным доказательствам противного, особенно - симптом психического расстройства". Первая часть определения вполне применима к религии. Что же касается психического расстройства, то я склонен согласиться с Робертом М. Пирсигом, автором книги "Дзен и искусство починки мотоциклов", заявившим: "Когда навязчивые иллюзии появляются у одного человека, это сумасшествие. Когда они появляются сразу у многих, это религия".

 

Если бы моя книга сработала так, как мне хочется, то верующие читатели, дочитав ее до конца, закрывали бы ее уже атеистами. Какой наивный оптимизм! Закоснелые верующие не

 

воспринимают доводы разума; иммунитет к сомнениям вырабатывался у них с детских лет при помощи внушений, мастерски отточенных (эволюцией ли, волей ли создателей) за века. Одним из наиболее действенных иммунных средств является нежелание даже открывать подобные книги, которые, несомненно, являются делом рук дьявола. Но хочется верить, что, помимо них, существует немало восприимчивых людей, тех, кого в детстве, возможно, обрабатывали не так настойчиво; либо не ушедших с головой в религию по какой-то другой причине; либо от природы достаточно смышленых, чтобы преодолеть насаждаемые извне доктрины. Таким свободолюбивым умам требуется лишь небольшой толчок, чтобы они целиком порвали с религиозным дурманом. Ну и наконец, надеюсь, что по крайней мере никто из читателей данной книги в будущем не посетует: "А я не знал, что это можно".

 

в работе над книгой мне помогали многие друзья и коллеги. Не могу упомянуть всех, но в их числе - прочитавшие ее с чутким вниманием и посодействовавшие мне как критикой, так и советом: мой литературный агент Джон Брокман, редакторы Салли Гаминара (издательство "Трансворлд") и Имон Долан (издательство "Хугтон Миффлин"). Их сердечная, полная энтузиазма вера в мой труд стала для меня огромной поддержкой. Джиллиан Самерскейлз выполнила, внося конструктивные предложения и необходимые поправки, замечательную редакторскую работу. Также я очень благодарен за поправки, внесенные на разных стадиях Джерри Койном, Дж. Андерсооном Томсоном, Р. Элизабет Корнуэлл, Урсулой Гуденоу, Латой Менон и, особенно, невероятно одаренным критиком - Карен Оуэнс, изучившей - не хуже меня самого, до последней запятой - каждый из черновых вариантов.

 

Появлению этой книги немало способствовал (как и книга - его созданию) упомянутый мной двухсерийный документальный фильм "Корень всех зол?", показанный по четвертому каналу английского телевидения в январе 2006 года. Я благодарен всем принявшим участие в его подготовке, включая Дебору Кидд, Рассела Барнса, Тима Крэгга, Адама Прескода, Алана Клеменса и Хамиша Микуру. Выражаю благодарность компаниям IWC Media и "Четвертый канал" за разрешение использовать цитаты из него. В Великобритании фильм "Корень всех зол?" прошел с большим успехом; его также транслировала Австралийская корпорация телевещания. Остается только ждать, осмелится ли его показать какой-либо из американских телевизионных каналов':'.

 

Книга зрела у меня в уме в течение нескольких лет. Безусловно, за это время часть идей попадала в лекции, например в мои выступления на Тэннеровских чтениях в Гарварде, в газетные и журнальные статьи. В частности, читателям моей постоянной рубрики в "Свободной мысли" некоторые фрагменты могут показаться довольно знакомыми. Не могу не выразить признательность Тому Флинну, редактору этого замечательного журнала, за тот стимул, который я приобрел, получив регулярную рубрику. Закончив эту книгу, надеюсь ее продолжить после короткого перерыва и тогда, несомненно, смогу ответить на поступающие от читателей комментарии.

 

По целому ряду причин я также хочу сказать спасибо Дэну Деннету, Марку Хаузеру, Майклу Стиррату, Сэму Харрису, Хелен Фишер, Маргарет Доуни, Ибн Варраку, Георгию Абросимову, Гермионе Ли, Джулии Суини, Дэну Баркеру, Джозефине Велш, Иану Бейду и особенно Джорджу СкеЙлзу. В наше время подобная книга не может считаться завершенной, если вокруг нее не возникнет активного веб-сайта, содержащего дополнительные материалы, отклики, дискуссии, вопросы и ответы, - кто знает, что день грядущий нам готовит? Надеюсь, что сайт www.richarddawkins.net/

 

Нелегальные копии часто загружают с многочисленных американских веб-саЙтов. В настоящее время идут переговоры о выпуске и рекламе легальных компактдисков, Во время выхода этого издания в печать переговоры еще не закончены, см. новости на сайте www.richarddawkins.net. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, - прuм. автора.)

 

, веб-сайт Фонда разума и науки Ричарда Докинза, окажется именно таким; и хочется поблагодарить Джоша Тимоонена за профессионализм, творческий подход и огромный труд по его созданию.

 

и наконец, хочу сказать спасибо моей жене Лалле Бард, которая помогла мне преодолеть сомнения и колебания и не только поддерживала морально, снабжала остроумными предложениями и находками, но вдобавок дважды за время работы над книгой прочла мне ее вслух, чтобы я мог оценить, как будет воздействовать текст на потенциального читателя. Рекомендую всем авторам использовать этот прием, хотя хочу предупредить, что лучше всего внимать профессиональной актрисе с ухом и голосом, тонко настроенными на музыку языка.

 

 

 

 

 

Глава первая

Глубоко религиозный безбожник

Я не пытаюсь вообразить Бога как личность;

мне достаточно изумительной структуры мироздания,

насколько наши несовершенные органы чувств могут

ее воспринять.

Альберт Эйнштейн

 

 

Заслуженное уважение

 

НА ТРАВЕ, ОПУСТИВ ПОДБОРОДОК НА СЛОЖЕН-ные руки, растянулся мальчишка. В переплете­нии стеблей и корней ему неожиданно откры­лись удивительные миниатюрные джунгли, населенные муравьями, жуками и даже — хотя в то время он еще этого не знал — миллиардами почвенных бактерий, беззвучно и незаметно питающих экономику микро­мира. Любознательный ум мальчика силился постигнуть сущ­ность скрытого в траве крошечного леса, растущего, казалось, на глазах, готового сравняться со Вселенной. Это пережива­ние пробудило в ребенке религиозные чувства, и со временем он стал священником. Получив сан в англиканской церкви, он работал капелланом в моей школе и был одним из моих люби­мых учителей. И если сегодня никто не может сказать, что меня насильно пичкали религией, то это благодаря таким, как он, просвещенным, либеральным священникам'.

В другое время и в другом месте я сам был таким же маль­чишкой: меня потрясало созерцание Ориона, Кассиопеи

* Во время уроков мы забавы ради пытались отвлечь его от Священного Писания просьбами рассказать об истребительной авиации и группе летчиков, защищав­ших Лондон от фашистских бомбардировщиков. В войну он служил в Королев­ских воздушных силах и позднее с долей теплоты, которую я продолжаю испыты­вать к англиканской церкви (по крайней мере, по сравнению с ее конкурентами), я узнавал его в стихотворении Джона Бетджемена:

Наш падре — бывший летчик-истребитель, И, хоть крылья порядком сдали, По-прежнему стяг в его обители Указует на горние дали...

и Большой Медведицы, до слез трогала беззвучная музыка Млечного Пути, кружили голову ароматы африканских плю-марий и бьюмонтий. Трудно сказать, почему одни и те же эмоции увлекли нашего школьного капеллана в одну сторону, а меня — совершенно в другую. Среди ученых и рационали­стов нередко встречаешь полумистические чувства по отно­шению к природе и Вселенной, но они никоим образом не связаны с верованиями в сверхъестественное. Думаю, что в дет­стве нашему капеллану (так же, как и мне) не были известны заключительные строки "Происхождения видов" — знамени­тый фрагмент о "густо заросшем береге, покрытом многочис­ленными, разнообразными растениями", "с поющими в кустах птицами, порхающими вокруг насекомыми и копошащимися в мокрой земле червями". Попадись они ему на глаза, непре­менно запали бы в душу, и, возможно, вместо библейских объ­яснений, мальчик вслед за Дарвином убедился бы в том, что все возникло "благодаря господствующим вокруг законам":

Так вот, из происходящей в природе борьбы, из голода и смерти, непосредственно возникает величайший результат, какой ум в состоянии представить: появление высших животных. Какое величие в этом взгляде на жизнь, которая во всем своем многооб­разии первоначально затеплилась в одной или нескольких формах; между тем как наша планета продолжает вращаться согласно неизменным законам тяготения, из такого простого начала раз­вилось и продолжает развиваться бесконечное число самых пре­красных и самых изумительных форм.

В книге "Голубое пятнышко" Карл Саган писал:

Как получилось, что ни в одной из популярных религий ее после­дователи, попристальней присмотревшись к науке, не заметили: "Так все, оказывается, гораздо лучше, чем мы думали! Вселенная намного больше, чем утверждали наши пророки, величественнее, элегантнее, сложнее"? Вместо этого они бубнят: "Нет, нет и нет! Пусть мой бог и невелик меня он и таким устраивает". Религия неважно, старая или новая, прославляющая откры­тое современной наукой величие Вселенной, вызывала бы восторг и почтение, которое и не снилось традиционным культам.

Все труды Сагана — о монополизированном религией в тече­ние последних столетий чувстве удивления. Я в своих кни­гах пытаюсь добиться того же. И по этой причине меня часто называют глубоко религиозным человеком. Я получил письмо от одной американской студентки, спросившей своего про­фессора, что он обо мне думает. Тот ответил: "Его позити­вистская наука с религией несовместима, но он самозабвенно поет дифирамбы природе и Вселенной. Я считаю, что это — религия!" Однако прав ли он? Вряд ли. Нобелевский лауреат, физик (и атеист) Стивен Вайнберг в книге "Мечты об оконча­тельной теории" высказался об этом как нельзя лучше:

Некоторые используют слово "бог" настолько широко и щедро, что неизбежно находят бога везде, куда бы ни взглянули. Нередко слышишь фразы: "Богсовокупность всего", "Боглучшая часть человеческой природы", "Бог это Вселенная". Безусловно, слову "бог", как и всякому другому, можно придать любое желаемое зна­чение. Если вам угодно провозгласить, что бог это энергия, вы найдете бога и в куске угля.

Разумеется, Вайнберг прав, и, чтобы слово "бог" не утратило полностью своего значения, необходимо использовать его лишь в том смысле, в каком люди обычно его понимают: для обозначения сверхъестественного создателя, которого "можно превозносить".

К сожалению, возникает много недоразумений, когда веру в сверхъестественное существо путают с тем, что можно опре­делить, как "эйнштейновская" религия. Эйнштейн время от

времени говорил о боге (и он не единственный из ученых-атеистов, кто делал это); его высказывания подвергаются неверному толкованию сторонниками сверхъестественного, жаждущими принять желаемое за действительное и залу­чить в свой лагерь такого выдающегося мыслителя. Широко известно ложное толкование торжественной (или лукавой?) заключительной фразы из книги Стивена Хокинга "Краткая история времени": "И тогда мы прочтем мысли бога". Неко­торые — ошибочно, конечно, — поверили, что Хокинг верит в бога. Биолог Урсула Гуденоу в книге "Священные загадки природы" использует еще более религиозные метафоры, чем Хокинг или Эйнштейн. Ей импонируют церкви, мечети, храмы, и многие цитаты из ее книги, использованные вне кон­текста, легко могут быть взяты на вооружение адептами веры в сверхъестественное. Гуденоу даже называет себя "верующим натуралистом". Однако при внимательном прочтении книги выясняется, что она не менее убежденный атеист, чем я сам.

"Натуралист" — понятие расплывчатое. У меня оно вызы­вает в памяти любимого детского героя доктора Дулитла из книжки Хью Лофтинга (который, кстати, имеет довольно много общего с "философствующим" натуралистом, который путешествует на корабле ее величества "Бигль"*). В восемнад­цатом и девятнадцатом столетиях слово "натуралист" означало то же, что оно означает для нас и сегодня: человек, изучающий естественные науки. Такими натуралистами, начиная с Гил­берта Уайта и далее, часто были служители религии. И сам Дарвин в молодости собирался стать священником, полагая, что необременительная жизнь сельского пастора позволит ему беспрепятственно предаться страсти к изучению жуков. Фило­софы, однако, используют термин "натуралист" в совершенно ином смысле, а именно — как противоположность "сторон­нику сверхъестественного". Джулиан Баггини в книге "Ате-

Отсылка к книге Чарльза Дарвина "Путешествие натуралиста вокруг света на кораб­ле "Бигль". (Прим. ред.)

 

изм. Краткое введение" так объясняет склонность атеистов к натурализму: "Большинство атеистов полагает, что, хотя во Вселенной присутствует только одна имеющая физическую природу субстанция, она порождает мысли, чувство прекрас­ного, эмоции, моральные ценности — в общем, всю сумму обогащающих человеческую жизнь явлений".

Мысли и эмоции людей возникают из невероятно слож­ных взаимодействий физических элементов мозга. По фило­софскому определению атеист — это человек, считающий, что за границами естественного, физического мира ничего не существует; за кулисами обозреваемой Вселенной нет ника­кого сверхъестественного разумного творца, душа не пережи­вает тело, и чудеса — помимо еще не объясненных природных явлений — не происходят сами собой. Если случается событие, выходящее, казалось бы, в нашем теперешнем, ограниченном понимании мира за рамки естественного, мы надеемся со вре­менем найти разгадку и включить его в ряд природных явле­ний. Радуга не теряет своей прелести от того, что мы науча­емся разделять ее на цвета спектра.

Великие ученые нашего времени, верующие на первый взгляд, оказываются, как правило, далеко не религиозными, стоит пристальней рассмотреть их убеждения. Это, без сомне­ния, можно сказать об Эйнштейне и Хокинге. Нынешний Королевский астроном и президент Королевского общества Мартин Риз сказал мне, что ходит в церковь как "неверующий англиканец... чтобы не отрываться от общества". В бога он не верит, но, подобно многим ученым, исповедует уже упоми­навшийся мною поэтический натурализм. Недавно во время телевизионных дебатов я призвал своего друга, почтенного представителя британского еврейства, гинеколога Роберта Уинстона признать, что его иудаизм носит именно такой

* Докинз намекает на свою книгу "Расплетая радугу", в которой он доказывает, что благодаря научному познанию окружающий мир не блекнет, а лишь приобретает еще больше красоты и поэзии. (Прим. ред.)

 

характер и что на самом деле он не верит ни во что сверхъ­естественное. Он почти сознался, но увернулся в последний момент (честно говоря, это он должен был интервьюировать меня, а не наоборот3). Я продолжал настаивать, и он сказал, что иудаизм помогает ему дисциплинировать себя, организовывать распорядок жизни и стремиться к добру. Может быть и так, но это, конечно, никоим образом не оправдывает религиозные заявления сверхъестественного плана. В мире есть множество интеллектуалов-атеистов, продолжающих гордо именовать себя иудеями и соблюдать иудейские обычаи; некоторые делают это из уважения к древним традициям, некоторые — в память о погибших предках, а многие с готовностью называют "рели­гией" испытываемый ими — вспомним известнейший при­мер Альберта Эйнштейна — пантеистический восторг, и это серьезно запутывает ситуацию. Они не верят в бога, но, говоря словами Дэна Деннета, "верят в веру"4.

Наиболее часто цитируют следующую фразу Эйнштейна: "Наука без религии хрома, религия без науки слепа". Но Эйн­штейн также сказал:

То, что вы читали о моих религиозных убеждениях, это, конечно, ложь; ложь, которая навязчиво повторяется. Я не верю в персони­фицированное божество и никогда этого не отрицал, а всегда ясно об этом говорил. Если во мне и есть что-то, что можно назвать религиозным, то это безграничное восхищение структурой мироздания, насколько наша наука может ее постичь.

Не кажется ли вам, что Эйнштейн противоречит себе? Что из его высказываний можно надергать цитат в поддержку обеих сторон дискуссии? Нет. Под "религией" Эйнштейн подразу­мевал не совсем то, что обычно обозначается этим словом. И если продолжить мои пояснения относительно различий между сверхъестественными религиями с одной стороны и эйнштейновской религией с другой, то, пожалуйста, имейте

 

в виду, что я считаю заблуждением только сверхъестественных богов.

Приведу еще несколько цитат из Эйнштейна, чтобы лучше показать, в чем заключается его религия:

Я глубоко религиозный безбожник. Можно сказать, что это своего рода новая религия.

Я никогда не приписывал Природе никакой цели, преднамеренного стремления или чего-либо, чему можно дать антропоморфиче­ское толкование. Природа величественное здание, которое мы в состоянии постичь очень неполно и которое возбуждает в душе мыслящего человека чувство скромного смирения. Это поистине благоговейное чувство с мистицизмом ничего общего не имеет.

Идея персонифицированного божества никогда не была мне близка и кажется довольно наивной.

После смерти Эйнштейна апологеты религии по понятным при­чинам пытаются залучить его в свой лагерь. Однако верующие современники воспринимали его совсем по-другому. В1940 году Эйнштейн опубликовал знаменитую статью, в которой разъяс­нял свое заявление: "Я не верю в персонифицированное боже­ство. ..". Это и аналогичные утверждения вызвали шквал писем от сторонников традиционных верований, многие из которых взывали к еврейскому происхождению Эйнштейна. Приводи­мые ниже цитаты взяты из книги Макса Джаммера "Эйнштейн и религия" (по которой я также в основном цитирую слова самого Эйнштейна, отражающие его взгляды на религию).

Католический епископ из Канзаса заявляет: "Очень грустно видеть, как человек, принадлежащий к народу Ветхого Завета и его учений, отрицает великую традицию своей нации".

Его поддерживает другой католический священник: "Нет никакого другого бога, кроме персонифицированного бога..

 

Эйнштейн не понимает того, о чем говорит. Он целиком и полностью заблуждается. Некоторые думают, что, достигнув ученых высот в какой-либо науке, они получают право выска­зывать мнение по всем вопросам". Здесь нужно рассмотреть, действительно ли религия является такой сферой, в которой можно претендовать на обладание экспертным мнением. Ведь данный священник вряд ли стал бы считаться с мнением ученого-"фейолога" — специалиста по точной форме и цвету крылышек фей. И он и епископ решили, что, поскольку Эйн­штейн не получил богословского образования, он неверно понял природу бога; но Эйнштейн, наоборот, отлично созна­вал, что именно он отрицает.

Представляющий некий экуменический союз американ­ский юрист-католик написал Эйнштейну:

Мы глубоко сожалеем, что Вы сделали подобное заявление... высмеивающее идею персонифицированного бога. За последние десять лет не появилось ничего более изощренного, чем Ваше заяв­ление, убеждающее людей в том, что у Гитлера имелись опреде­ленные причины высылать евреев из Германии. Даже принимая во внимание Ваше право на свободу слова, я тем не менее утверждаю, что Ваше заявление делает Вас одним из самых серьезных источ­ников раздоров в Америке.

Нью-йоркский рабби сказал: "Безусловно, Эйнштейн является великим ученым, но его взгляды диаметрально противопо­ложны иудаизму".

"Но"? Почему "но"? Почему не "и"?

Президент Исторического общества Нью-Джерси написал письмо, настолько очевидно обнаруживающее слабость рели­гиозного ума, что его стоит перечитать дважды:

Мы уважаем Ваши познания, д-р Эйнштейн, однако Вы, по-видимому, не постигли одного, а именно, что Бог это дух,и его так же невозможно обнаружить при помощи телескопа или микроскопа, как невозможно, анализируя мозг, найти чело­веческие мысли или эмоции. Широко известно, что религия осно­вана на Вере, а не на знаниях. Возможно, у каждого думающего человека возникают порой минутные сомнения в существовании Бога. Моя собственная вера смущалась не однажды. Но я никогда, никому не рассказывал о своих духовных колебаниях по двум при­чинам: \) я боялся, что, возможно, самим фактом высказыва­ния своих сомнений я нарушу и погублю жизнь и надежды другого человеческого существа; г) потому что я согласен с писателем, который сказал: "В человеке, разрушающем веру другого, есть что-то злое"... Я надеюсь, д-р Эйнштейн, что Вас просто неправильно процитировали и что Вы скажете что-либо более приятное огромному количеству горячо почитающих Вас аме­риканцев.

Как откровенно разоблачает себя здесь автор! Каждая фраза пропитана интеллектуальной и моральной трусостью.

Менее жалким, но более шокирующим было письмо осно­вателя Ассоциации молельного дома Голгофы из Оклахомы:

Профессор Эйнштейн, я верю, что каждый американский христи­анин ответит Вам: "Мы не откажемся от своей веры в нашего Бога и Сына Его Иисуса Христа, а если Вы не разделяете веро­исповедание народа этой страны, то можете убираться, откуда приехали". Я делал все возможное, восхваляя Израиль, а тут по­явились Вы и одной-единственной фразой из своих богохульных уст сумели свести на нет все попытки любящих Израиль хри­стиан избавиться в нашей стране от антисемитизма. Профессор Эйнштейн, каждый американский христианин немедленно отве­тит Вам: "Либо отправляйтесь вместе со своей идиотской, лжи­вой теорией эволюции обратно в Германию, откуда Вы приехали, либо прекратите попытки лишить веры людей, приютивших Вас, когда Вам пришлось бежать из родной страны".

 

Все эти религиозные критики верно поняли одну вещь: Эйн­штейн не был одним из них. Он неоднократно возмущался, когда его зачисляли в теисты. Может, он был деистом, как Вольтер и Дидро? Или пантеистом, как Спиноза, филосо­фией которого он восхищался: "Я верю в бога Спинозы, про­являющего себя в упорядоченной гармонии окружающего мира, а не в бога, занимающегося судьбами и делами отдель­ных людей"?

Уточним еще раз терминологию. Теист верит в сверхъ­естественный разум, который, помимо своей главной работы по первоначальному творению Вселенной, продолжает нахо­диться в ней, чтобы наблюдать за дальнейшей судьбой своего творения и оказывать на нее воздействие. Во многих теисти­ческих системах божество глубоко вовлечено в людские дея­ния. Оно отвечает на молитвы, прощает или наказывает грехи, совершая чудеса, вмешивается в ход событий, печется о хоро­ших и дурных деяниях и знает, когда мы их совершаем (или даже помышляем совершить). Деист также верит в сверхъесте­ственный разум, но деятельность этого разума ограничена соз­данием законов, определяющих развитие и работу Вселенной. Далее деистический бог в ход мироздания не вмешивается, и уж конечно он не заинтересован в делах людей. Пантеисты совсем не верят в сверхъестественного бога; они используют термин "бог" в качестве не имеющего сверхъестественной нагрузки синонима природы, или Вселенной, или проявляю­щейся в ее работе гармонии. Деисты отличаются от теистов тем, что их бог не отвечает на молитвы, не интересуется гре­хами и исповедями, не читает наши мысли и не вмешивается в жизнь, совершая по своему усмотрению чудеса. Деисты отли­чаются от пантеистов тем, что деистический бог представляет собой своего рода космический разум, а не метафорический или поэтический синоним вселенской гармонии. Пантеизм — это приукрашенный атеизм. Деизм — сильно разжиженный теизм.

 

Имеются все основания считать, что знаменитые изрече­ния Эйнштейна типа "Бог изощрен, но не зловреден", или "Бог не играет в кости", или "Был ли у бога выбор, когда он создавал Вселенную?" являются пантеистическими, а не деи­стическими и уж никак не теистическими. "Бог не играет в кости" нужно понимать как: "Сущность мироздания не базируется на случайности". "Был ли у бога выбор, когда он создавал Вселенную?" подразумевает: "Могла ли Вселенная образоваться каким-либо другим путем?" Эйнштейн исполь­зовал термин "бог" чисто в метафорическом, поэтическом смысле. Так же, как Стивен Хокинг и большая часть других физиков, время от времени прибегающих к языку религиоз­ных метафор. Книга Пола Дэвиса "Рассудок бога" обитает где-то посередине между пантеизмом Эйнштейна и сложной формой деизма — и за нее он получил премию Темплтона (очень крупный денежный приз, ежегодно присуждаемый Фондом Темплтона ученому, готовому, как правило, сказать что-нибудь приятное о религии).

Давайте подведем итог эйнштейновской религии еще одной цитатой из самого Эйнштейна: "Способность воспри­нимать то непостижимое для нашего разума, что скрыто под непосредственными переживаниями, чьи красота и совер­шенство доходят до нас лишь в виде отраженного слабого отзвука, — это и есть религиозность. В этом смысле я религио­зен". В этом смысле я тоже религиозен, с той поправкой, что "непостижимое" не означает "закрытое для постижения". Но я предпочитаю не называть себя религиозным, ибо это приво­дит к неправильному пониманию. Такое неверное понимание вредно, ибо для большинства людей "религия" означает веру в сверхъестественное. Об этом хорошо сказал Карл Саган: "...если под "богом" подразумеваются физические законы Все­ленной, то, безусловно, такой бог есть. Этот бог не удовлет­воряет человеческие эмоциональные потребности... молиться закону всемирного тяготения глупо".

 

Интересно, что последнее замечание Сагана в 194° Г°ДУ предвосхитил профессор Американского католического уни­верситета его преподобие доктор Фултон Дж. Шин в своих яростных нападках на Эйнштейна за его отказ от персонифи­цированного бога. Шин саркастически вопрошал, найдутся ли желающие отдать жизнь за Млечный Путь. По-видимому, он полагал, что приводит аргумент против позиции Эйнштейна, а не в ее поддержку, поскольку далее следует: "В его космиче­ской религии есть одна ошибка — попавшая в название лишняя буква "с". Трудно найти в убеждениях Эйнштейна комическое, однако мне хотелось бы, чтобы физики перестали использо­вать термин "бог" в метафорическом смысле. Метафориче­ский или пантеистический бог физиков колоссально далек от вездесущего, чудотворного, читающего мысли, наказывающего за грехи и внимающего молитвам бога Библии, священников, мулл, рабби и простых прихожан. По-моему, смешение этих двух понятий аналогично интеллектуальной измене.

 

 

Незаслуженное уважение

 

В названии книги — "Бог как иллюзия" — я не имею в виду бога Эйнштейна и бога других упо­мянутых в предыдущем разделе выдающихся уче­ных. Именно поэтому нужно было поговорить об эйнштейновской религии в первую очередь, чтобы дальше ее не касаться: известно, что этот вопрос частенько запутывает дискуссии. В следующих главах я буду говорить только о сверхъестественных богах, из которых большинству моих читателей наиболее известен Яхве, бог Ветхого Завета. Мы поговорим о нем подробнее чуть ниже. Но, прежде чем закончить вступительную главу, необходимо коснуться еще одного вопроса, без обсуждения которого может спутаться идея всей книги. На этот раз я говорю о хороших манерах. Возможно, религиозных читателей обидят мои высказывания; возможно, им покажется, что я испытываю недостаточно ува­жения к их личным верованиям (либо к верованиям других). Было бы жаль, если бы такая обида помешала им дочитать книгу до конца, поэтому я хочу обсудить этот вопрос здесь, в самом начале.

Широко бытует принятое в нашем обществе почти всеми, включая неверующих людей, мнение, что религиозные верова­ния особенно легко оскорбить и поэтому их нужно окружать исключительно деликатным обращением, на порядок превы­шающим традиционное уважение, которое любой человек Должен выказывать окружающим. Незадолго до смерти Дуглас Адаме так хорошо сказал об этом в импровизированном выступ-

 

лении, что не могу удержаться, чтобы не повторить здесь его

Сущность религии... заключается в наборе идей, называемых священными, заветными и тому подобное. При этом имеют в виду следующее: "Вот идея или мнение, и про них нельзя гово­рить ничего плохого нельзя, и точка". "Почему нельзя?" "Потому что!" Если кто-то голосует за партию, с платформой которой вы не согласны, вы можете спорить об этом сколько душе угодно; каждый из вас будет отстаивать свою точку зрения, но никто при этом не обидится. Если кто-то считает, что нужно увеличить или уменьшить налоги, это можно сделать предметом дискуссии. С другой стороны, когда кто-то заявляет: "Мне нельзя по субботам нажимать на выключатель", мы говорим: "Конечно-конечно, я понимаю".

Почему мы имеем полное право поддерживать лейбористов или консерваторов, республиканцев или демократов, ту или иную экономическую модель, "Макинтош" или "Виндоуз" но иметь собственное мнение о возникновении Вселенной, о том, кто ее создал... нельзя, это священно?.. У нас уже вошло в привычку не бросать вызов религиозным идеям, но смотрите, какой под­нялся переполох, когда Ричард это сделал! Все просто разъяри­лись, потому что такие вещи говорить не положено. Но, глядя на вещи трезво, нет иных причин не делать этого, кроме усто­явшейся привычки не обсуждать эти идеи так же открыто, как и все остальные.

Вот вам конкретный пример чрезмерного почтения, про­являемого обществом в отношении религиозных верова­ний. В военное время самым простым способом отказаться от исполнения воинской повинности по убеждениям явля­ется ссылка на религиозные убеждения. Будь вы выдающийся философ-моралист, напиши блестящую докторскую об ужа­сах войны, вам придется-таки попотеть, убеждая призывную

 

комиссию, что вы не можете держать в руках оружие по этиче­ским соображениям. Но стоит заикнуться о том, что один или оба ваши родителя были квакерами, — и все сойдет без сучка без задоринки, как бы косноязычны и неграмотны вы ни были в теории пацифизма или даже того же квакерства.

На противоположном от пацифизма конце спектра нахо­дится малодушное нежелание давать религиозные обозначе­ния враждующим сторонам. В Северной Ирландии католиков и протестантов именуют вместо этого соответственно нацио­налистами и лоялистами. Термин "религии" заменили мало­значащим "группировки", как, например, в выражении "война между группировками". В результате англо-американского вторжения в Ирак в 2003 году разгорелась межрелигиозная гражданская война между сторонниками суннитской и шиит­ской ветвей мусульманства. Налицо бесспорно религиозный конфликт, однако в редакционной статье (и ее заголовке) газеты "Индепендент" от го мая 2006 года он описан как "этни­ческая чистка". "Этнический" в данном контексте — очередное сглаживание. То, что происходит в Ираке, — это религиозная чистка. Первоначальное употребление выражения "этническая чистка" в бывшей Югославии также можно считать эвфемиз­мом религиозного конфликта между православными сербами, католиками-хорватами и мусульманами-боснийцами6.

Я уже раньше говорил о привилегиях, предоставляемых религии во время общественных обсуждений этических вопросов в средствах массовой информации и в правительстве7. Когда начинается дискуссия по спорным с моральной точки зрения сексуальным или репродуктивным вопросам, можете не сомневаться, что в состав влиятельных комитетов, в дискус­сионные панели радио- и телепередач непременно будут вклю­чены несколько религиозных лидеров различных вероиспове­даний. Я не предлагаю подвергать взгляды этих людей цензуре. Но почему в нашем обществе принято обращаться именно к ним, будто они обладают специальными познаниями в этих

 

вопросах, сравнимыми, например, с профессиональными зна­ниями философа-моралиста, юриста по семейным вопросам или врача?

Вот еще один пример странного потакания религии. 21 февраля 2006 года Верховный суд США постановил освобо­дить церковь в штате Нью-Мексико от закона, распространяю­щегося на всех остальных, который запрещает употребление галлюциногенных наркотиков8. Ревностные последователи церкви Centro Espirita Beneficiente Uniao do Vegetal верят, что могут общаться с богом, только употребляя чай под названием оаска, содержащий запрещенный галлюциногенный наркотик диметилтриптамин. Обратите внимание: достаточно того, что они верят тому, что наркотик помогает им стать ближе к богу. Они не обязаны представлять доказательства. С другой сто­роны, имеется множество доказательств того, что марихуана уменьшает тошноту и негативные симптомы, испытывае­мые раковыми больными во время курса химиотерапии. Тем не менее Верховный суд в 2005 году постановил, что любой пациент, использующий марихуану в медицинских целях, может подвергнуться преследованию со стороны федераль­ных властей (даже в тех нескольких штатах, где специфическое использование марихуаны разрешено). Как всегда, религия является козырной картой. Представьте себе общество любите­лей искусства, которое обращается в суд с заявлением о своей "вере" в то, что для лучшего понимания картин импрессио­нистов или сюрреалистов им необходимы галлюциногенные наркотики. Когда же церковь делает подобный запрос, ее под­держивает Верховный суд страны. Таким почтением окружены культовые проявления.

Семнадцать лет назад журнал "Новый политик" попросил меня выступить совместно с другими }6 писателями и худож­никами в поддержку выдающегося писателя Салмана Рушди9, которому в то время был вынесен смертный приговор за напи­сание романа. Возмутившись "симпатией", выказываемой

 

христианскими лидерами и даже некоторыми светскими зако­нодателями умов по поводу "обиды" и "оскорбления", нане­сенных мусульманам, я провел следующую параллель:

Если бы сторонники расовой сегрегации были поумнее, они бы, за­явили насколько мне известно, не кривя при этом душой, что смешение рас противоречит их религии. Большая часть оппозиции тут же почтительно удалилась бы на цыпочках. И не нужно заяв­лять, что это несправедливое сравнение, потому что и у расовой сегрегации нет рационального обоснования. Аналогично этому главным постулатом религиозной веры, силой ее и вящей славой служит то, что от нее не требуется рационального обоснования. Остальным нам приходится отстаивать свои убеждения. Но попроси верующего обосновать его веру и тебя обвинят в пося­гательстве на "свободу совести".

Тогда я не знал, что очень сходное событие случится уже в XXI веке. В газете "Лос-Анджелес тайме" (10 апреля 2006 года) рассказывалось, что в студенческих городках США многочис­ленные христианские группы подают в суд на свои универси­теты за то, что те внедряют правила, запрещающие дискримина­цию, в том числе оскорбление и нападение на представителей сексуальных меньшинств. Вот типичный пример: в 2004 году Джеймс Никсон, двенадцатилетний подросток из штата Огайо, выиграл в суде право носить в школу футболку с надписью "Гомосексуализм — грех, ислам — ложь, аборт — убийство. Двух мнений быть не может"10. Школьные власти запретили ему появляться в классе в этой футболке, и родители подали на школу в суд. Позицию родителей еще можно было бы как-то понять, если бы она основывалась на Первой поправке к Кон­ституции, гарантирующей свободу слова. Но нет! Хотя это бы и не прошло, потому что свобода слова исключает "про­паганду ненависти". Однако стоит доказать, что ненависть носит религиозный характер, и она уже не рассматривается как

 

ненависть. Поэтому вместо свободы слова юристы Никсона взывали к конституционному праву на свободу совести. При поддержке Объединенного фонда защиты Аризоны, задачей которого является "юридическая битва за свободу религии", они выиграли процесс.

Поддерживая волну аналогичных христианских судебных процессов, затеянных с целью утверждения религии в качестве легального оправдания дискриминации против гомосексуали­стов и других групп, преподобный Рик Скарборо назвал их борьбой за гражданские права xxi века: "Христиане выступают за право быть христианами"". Повторю еще раз: если бы эти люди выступали за свободу слова, можно было бы, пусть и с оговорками, им симпатизировать. Но речь не о том. Встреч­ный судебный процесс в защиту дискриминации гомосексуа­листов ведется якобы против нарушения религиозных прав! И очевидно, что закон с этим согласен. Вам не позволят зая­вить: "Запрещая мне оскорблять гомосексуалистов, вы ущем­ляете мои права". Но вы выиграете, если скажете: "Вы ущем­ляете мою свободу вероисповедания". А в чем, если задуматься, разница? Опять религия берет верх.

Я закончу главу рассмотрением конкретного примера, наглядно демонстрирующего преувеличенное, вплоть до попирания обычного уважения к человеку, почтение общества к религии. Это случилось в феврале 2006 года — глупейший эпизод, попеременно превращающийся то в комедию, то в тра­гедию. В сентябре 2005 года датская газета "Юлландс постен" напечатала двенадцать карикатур, изображающих пророка Мухаммеда. В течение трех следующих месяцев небольшая группа проживающих в Дании мусульман, возглавляемая двумя получившими там убежище имамами, настойчиво и умело раз­жигала негодование в странах мусульманского мира12. В конце года злонамеренные изгнанники отправились из Дании в Еги­пет с папкой, содержание которой скопировали и распростра­нили в мусульманских странах, включая, что немаловажно,

 

Индонезию. В папке были фальсифицированные документы о якобы несправедливом обращении с мусульманами в Дании и намеренная ложь о том, что "Юлландс постен" является рупо­ром правительства. В ней также было двенадцать карикатур, к которым — отметим важную деталь — имамы присоединили еще три изображения неизвестного происхождения, не имею­щих абсолютно никакого отношения к Дании. В отличие от первых двенадцати, эти добавочные картинки были действи­тельно оскорбительными — или были бы, если бы на них, как утверждали рьяные агитаторы, изображался пророк Мухаммед. Самой отвратительной из трех была даже не карикатура, а ксе­рокопия фотографии бородатого мужчины с карнавальным свиным пятачком. Впоследствии выяснилось, что на этой сде­ланной агентством Ассошиэйтед Пресс фотографии изобра­жался француз — участник состязания по поросячьему визгу на одной из деревенских ярмарок во Франции4. Никакого отношения ни к пророку Мухаммеду, ни к исламу, ни к Дании фотография не имела. Но, предпринимая пропагандистскую поездку в Египет, мусульманские активисты представили доку­менты так, чтобы намекнуть на все указанные связи... с легко предсказуемыми результатами.

Через пять месяцев после публикации двенадцати кари­катур тщательно спланированная "обида" и "оскорбление" вызвали взрыв ярости. Демонстранты в Пакистане и Индоне­зии жгли датские флаги (интересно, где они их взяли?), разда­вались истеричные требования извинений от датского прави­тельства. (Извинений за что? Датчане не рисовали карикатур и не публиковали их. Просто они живут в стране со свобод­ной прессой, и, возможно, гражданам многих мусульманских стран трудно это понять.) Норвежские, немецкие, француз­ские и даже американские (но, заметьте, не английские) газеты перепечатали карикатуры в знак солидарности с "Юлландс постен", что только подлило масла в огонь. Начались погромы посольств и представительств, бойкот датских товаров, угрозы

 

физической расправы с гражданами Дании и представителями Запада в целом; в Пакистане жгли христианские церкви, не имеющие никаких связей с Данией или Европой. Во время нападения и поджога ливийскими демонстрантами итальян­ского консульства в Бенгази было убито девять человек. Как писала Джермейн Грир, больше всего эта публика любит зава­рушки и знает в них толк4.

За голову "датского карикатуриста" пакистанский имам назначил цену в i миллион долларов США — по-видимому, он не знал, что карикатуры рисовали двенадцать разных худож­ников, и уж наверняка не подозревал, что три самых оскорби­тельных изображения вообще не печатались в Дании (а, кстати, откуда бы поступил этот миллион?). В Нигерии мусульманские участники протеста против датских карикатур сожгли ряд хри­стианских церквей и изрубили на улицах ножами нескольких христиан (чернокожих нигерийцев). Одного из них затолкали в резиновую шину, облили бензином и подожгли. В Великобри­тании демонстранты несли плакаты с надписями "Смерть оскор­бителям ислама", "Зарубим насмешников над исламом", "Европа, ты умрешь: гроза близится" и — по-видимому, без намеренной иронии — "Обезглавим считающих ислам религией насилия".

После описанных событий журналист Эндрю Мюллер взял интервью у ведущего "умеренного" британского мусульма­нина, сэра Икбала Сакрани1'. Возможно, по меркам современ­ного ислама он и является умеренным, но в репортаже Эндрю Мюллера тем не менее поражает замечание, сделанное Сакрани по поводу вынесенного Салману Рушди за написание книги смертного приговора: "Пожалуй, смерть для него — слишком легкое наказание". Эта фраза постыдным образом отличает позицию говорящего от твердых взглядов его мужественного предшественника на посту "самого влиятельного британского мусульманина", покойного доктора Заки Бадави, предложив­шего Салману Рушди убежище в своем доме. Сакрани сказал Мюллеру, что очень обеспокоен датскими карикатурами. Мюл-

 

лер тоже был обеспокоен, но по другой причине: "Меня бес­покоит то, что непристойная, выходящая за рамки разумного реакция на несмешные рисунки в неизвестной скандинавской газете заставит людей поверить, что... ислам и Запад разделяет непреодолимая пропасть". Сакрани же выражал свое одобрение британским газетам, не перепечатавшим карикатуры, на что Мюллер осторожно выразил разделяемое всей нацией подозре­ние, что это было сделано "не столько из уважения к чувствам мусульман, сколько из желания уберечь оконные стекла".

Сакрани объяснил, что "личность пророка, да будет мир ему, почитается в мусульманском мире исключительно высоко; любовь и почтение к нему трудно выразить словами. Они пре­вышают любовь к родителям, к супругам, к детям. Это часть веры. Также в исламе существует запрет на изображение про­рока". Но это, по замечанию Мюллера, подразумевает, что:

Ценности ислама должны главенствовать над ценностями остальных и последователи ислама именно так и полагают, аналогично тому, как сторонники любой другой религии верят, что только им известен истинный путь, свет и правда. Если людям хочется любить жившего в vn веке проповедника больше, чем собственные семьи, это их дело, но другим вовсе не обяза­тельно принимать это всерьез...

Беда только в том, что, если вы не принимаете это всерьез и не ведете себя соответствующим образом, вам угрожают физи­ческой расправой в масштабе, которого ни одна из религий не знала со времен Средневековья. Остается удивляться, зачем нужно подобное насилие, учитывая, как пишет Мюллер, что "если ваши клоуны хоть в чем-то правы, карикатуристы все равно попадут в ад — разве этого не достаточно? А тем вре­менем, если вы так печетесь о вреде, наносимом репутации мусульман, почитайте отчеты "Международной амнистии" о Сирии и Саудовской Аравии".

 

Многие заметили контраст между истерической "обидой", выказанной мусульманами, и готовностью, с какой арабские средства массовой информации печатают стереотипные анти­еврейские карикатуры. На проводимой в Пакистане демон­страции против датских рисунков было сделано фото жен­щины в черной парандже, несущей плакат с надписью "Боже, благослови Гитлера".

В ответ на весь этот нелепый скандал порядочные либе­ральные газеты осудили насилие, сделали дежурные заявле­ния о свободе слова и в то же время выразили "уважение" и "симпатию" глубокой "обиде" и "страданиям", причиненным мусульманам. Эти "обида" и "страдания", не забывайте, не ^ были болью или насилием, причиненными какому-либо чело­веку; всего лишь несколько капель чернил в газете, о которой никто за пределами Дании и не услышал бы, если бы не пред­намеренная кампания подстрекательства к насилию.

Я не сторонник оскорбления или причинения страданий ради страданий. Но меня поражает и удивляет непропорцио­нально привилегированное положение религии в наших, во всех других отношениях светских, обществах. Политикам всех мастей приходится мириться с неуважительными изображени­ями собственных физиономий, и никто не устраивает по этому поводу погромов. Так что же особенное заключено в религии, что мы отдаем ей такое необычно почтительное уважение? Как сказал Г. Л. Менкен: "Мы должны уважать религию ближнего, но только таким же образом и настолько же, насколько мы ува­жаем его мнение о том, что его жена — красавица, а его дети — вундеркинды".

Продемонстрировав, как религиям достается непомерное, заранее обеспеченное уважение, я хочу в этой связи пообещать следующее касательно моей книги. Я не буду стараться никого намеренно оскорбить, но и не собираюсь надевать белые пер­чатки и выказывать более почтения религии, чем сделал бы это в отношении любых других предметов исследования.

 

 

 

Глава вторая

Гипотеза бога

Религия одного века

это художественная литература другого.

Ральф Уолдо Эмерсон

 

Ветхозаветный бог является, возможно, самым неприятным персонажем всей художественной литературы: гордящийся своей ревностью ревнивец; мелочный, неспра­ведливый, злопамятный деспот; мстительный, кровожадный убийца-шовинист; нетерпимый к гомосексуалистам, женоне­навистник, расист, убийца детей, народов, братьев, жестокий мегаломан, садомазохист, капризный, злобный обидчик. У тех из нас, кто познакомился с ним в раннем детстве, восприимчи­вость к его ужасным деяниям притупилась. Но новичок, осо­бенно не утративший свежести впечатлений, способен увидеть картину во всех подробностях. Каким-то образом получилось, что сын Уинстона Черчилля Рэндольф сумел остаться в неве­дении о содержании Священного Писания до тех пор, пока оказавшиеся вместе с ним в военном лагере Ивлин Во и дру­гой однополчанин, тщетно пытаясь как-то от него отделаться, не поспорили с молодым Черчиллем, что он не сможет одо­леть Библию за пару недель. "К сожалению, результат оказался не таким, как мы ожидали. Он никогда раньше не видел ни строчки из Библии и пришел в ужасное возбуждение — беспре­рывно зачитывал нам вслух цитаты, восклицая: "Могу поспо­рить, вы и не подозревали, что в Библии такое может быть!" Или просто хлопал себя по бокам и фыркал: "Боже, какое же дерьмо этот бог!"'6 Томас Джефферсон, будучи гораздо лучше начитанным, придерживался аналогичного мнения: "Христи­анский бог — ужасно неприятное создание: жестокий, мсти­тельный, капризный и несправедливый".

 

Но нечестно нападать на такую легкую жертву. Правомер­ность гипотезы бога не стоит оценивать на основе качеств ни ее самого неприятного воплощения — Яхве, ни его пресной противоположности — "доброго, кроткого и безропотного Иисуса". (По справедливости нужно признать, что этот бес­характерный образ обязан своим существованием больше вик­торианским христианам, нежели самому Христу. Что может быть тошнотворнее, чем стишок г-жи С. Ф. Александер: "Дет­кам нужно Иисуса любить, / Как он, послушными, добрыми быть"?) Я не собираюсь нападать на личные качества Яхве, или Иисуса, или Аллаха, или любого другого отдельного божества, такого как Ваал, Зевс или Один. Вместо этого дадим гипотезе бога более четкое определение: "Существует сверхчеловече­ский, сверхъестественный разум, который намеренно задумал и сотворил Вселенную и все, что в ней находится, включая нас". В данной книге я отстаиваю другую точку зрения: "Любой творческий разум, достаточно сложный, чтобы что-либо замыслить, может появиться только в результате длитель­ного процесса постепенной эволюции". Творческие мыслящие существа, будучи продуктами эволюции, неизбежно появля­ются во Вселенной на более позднем этапе и, следовательно, не могут быть ее создателями. Согласно данному определе­нию, бог — это иллюзия, и, как станет ясно из последующих глав, довольно пагубная.

Поскольку гипотеза бога проистекает из местных тради­ций или личных откровений, неудивительно, что существует огромное количество ее разновидностей. Историки религий описывают ее развитие от примитивного родового анимизма к многобожию греков, римлян и скандинавов, а также едино­божию иудеев и его производных — христианству и исламу.

 

Многобожие

 

ТРУДНО СКАЗАТЬ, ПОЧЕМУ ПЕРЕХОД ОТ МНОГОБО­ЖИЯ к единобожию сам по себе считается прогрес­сивным, позитивным событием. Но это широко распространенное мнение, о котором Ибн Варрак (автор книги "Почему я не мусульманин") остро­умно заметил, что следующим этапом на пути развития еди­нобожия будет отказ еще от одного бога и переход к атеизму. Католическая энциклопедия отметает многобожие и атеизм одним беззаботным взмахом руки: "Формальный догматиче­ский атеизм является самоопровержимым и никогда не привле­кал de facto значительного числа логически мыслящих сторон­ников. И, как ни велико может оказаться влияние многобожия на воображение масс, разум философа оно удовлетворить не в состоянии"17.

До недавнего времени превосходство единобожия в ущерб многобожеским религиям было официально закреплено в законодательстве о благотворительности Англии и Шот­ландии: пожертвования, нацеленные на пропаганду едино-божеской религии, освобождались от налогообложения, что позволяло весьма легко распоряжаться этими суммами по сравнению с пожертвованиями светским благотворительным учреждениям, вынужденным по закону подвергаться тщатель­ным проверкам. Я до сих пор лелею надежду убедить членов почтенной индуистской общины Великобритании выступить с гражданским иском и бросить вызов высокомерной дискри­минации многобожия.

 

Куда как лучше, конечно, было бы совсем запретить про­паганду религии в качестве повода для благотворительности. Общество бы от этого получило огромную пользу, особенно в Соединенных Штатах, где поглощаемые церквями, ума­щивающие головы и без того достаточно умасленных теле­визионных проповедников суммы не облагаемых налогами пожертвований достигают поистине бессовестных размеров. Однажды некто с уместным именем Орал Роберте заявил телезрителям, что господь умертвит его, если они — паства — не пожертвуют ему 8 миллионов долларов. Невероятно, но они пожертвовали. И это доход без вычета налогов! Роберте по-прежнему процветает и основал Университет Орала Робертса в городе Тулса, штат Оклахома. Заказчиком зданий, оцениваемых в 250 миллионов долларов, оказался сам господь, выразивший свое пожелание в следующих словах: "Воспитай студентов, чтобы они слышали мой глас и шли туда, где тускл мой свет, где слаб мой голос, где неизвестна моя целитель­ная сила, — даже на край Земли. Их труды превзойдут твои, и этим я возрадуюсь".

С другой стороны, мой воображаемый индуистский истец мог бы поступить согласно поговорке: "С волками жить — по-волчьи выть". Его многобожие можно классифицировать как завуалированное единобожие. Есть только один бог — а господь Брахма-создатель, господь Вишну-хранитель, господь Шива-разрушитель, госпожи Сарасвати, Лакшми и Парвати (жены Брахмы, Шивы и Вишну), господь Ганеша со слоновьей головой и сотни других являются лишь различными проявле­ниями и воплощениями одного бога.

Христиане, скорее всего, примут такую софистику тепло. Во время дебатов о таинстве Троицы и при подавлении ереси ариан пролились реки средневековых чернил, не говоря уже о крови. В IV веке нашей эры Арий Александрийский отри­цал, что Иисус был единосущностным (то есть имел единую сущность, или суть) с богом. Вы, возможно, спросите, о чем,

 

собственно, идет речь. Сущность? Что такое "сущность"? И что подразумевается под "сутью"? Пожалуй, единственным вразумительным ответом будет: не так уж много. Однако эта полемика расколола христианство пополам на целое столетие, и по приказу императора Константина все книги Ария были сожжены. Видимо, в попытках докопаться до сути теологии вечно суждено подкапываться под основы христианства.

Так что же мы имеем — одного бога в трех частях или трех богов в одной? Вопрос проясняется следующим шедев­ром богословского логического рассуждения из Католической энциклопедии:

В единстве божественной сущности заключены три лица, Отец, Сын и Дух Святой, отличные друг от друга божественные существа. То есть, как сказано в Афанасьевом символе веры: "Отец есть Бог, Сын есть Бог, и Святой Дух есть Бог. Хотя они являются не тремя Богами, но одним Богом".

И если вышесказанное для вас недостаточно ясно, Энцикло­педия приводит цитату из трудов богослова ш века святого Григория Чудотворца:

Посему нет в Троице ничего ни сотворенного, ни служебного, ни привнесенного, как бы прежде не бывшего, потом же превзошед­шего; ибо ни Отец никогда не был без Сына, ни Сын без Духа, но непреложна и неизменна всегда та же Троица.

Какими бы чудесами ни заработал Григорий Чудотворец свое прозвище, чудо ясности изложения мыслей в их число не вхо­дит. Его речь служит образчиком характерно невнятного, мало­разборчивого богословия, не продвинувшегося, в отличие от науки и большинства других областей человеческой эрудиции, за последние i8 столетий ни на шаг. И еще раз прав был Томас Джефферсон, заявляя:

 

Бессмысленные высказывания нужно высмеивать. Прежде чем за дело может взяться ум, мысль необходимо четко сформулиро­вать; но ни у кого никогда не было четкого определения Троицы. Это просто абракадабра шарлатанов, именующих себя священ­никами Иисусовыми.

И не могу не отметить поразительную самоуверенность, с которой верующие предлагают вниманию точнейшие под­робности, относительно которых у них нет и не может быть никаких доказательств. Вероятно, именно факт отсутствия доказательств в поддержку богословских мнений служит при­чиной характерной враждебной нетерпимости, проявляемой к сторонникам даже слегка отличных взглядов, особенно, как повелось, в вопросе о триединстве.

Джефферсон высмеял положение о, как он выразился, "трех богах" в своей критике кальвинизма. Посмотрим теперь, как непрекращающееся заигрывание с идеей многобожества при­водит римско-католическую ветвь христианства к безудерж­ной инфляции. К Троице присоединяется Мария, "царица небесная", — богиня во всем, кроме наименования, которая по количеству обращаемых к ней молитв уступает только самому богу. Затем пантеон пополняется армией святых, заступниче­ская сила которых делает их если и не полубогами, то канди­датами на это звание в областях их специализации. На форуме католического сообщества услужливо перечислены ^хго свя­тых — экспертов по разным вопросам18, включая боли в животе, помощь жертвам нападений, потерю аппетита, продажу ору­жия, кузнечное дело, переломы костей, изготовление бомб, нарушения работы кишечника — и все это только до буквы В латинского алфавита. Кроме того, нельзя забывать три триады ангельской иерархии, разделенные на девять чинов: серафи­мов, херувимов, престолы, господства, силы, власти, начала, архангелов (начальников над ангелами) и старых добрых анге­лов, включая наших близких знакомцев, вечно оберегающих

 

нас ангелов-хранителей. Что меня поражает в католической мифологии, так это не только безвкусный китч, но больше всего — равнодушная беспечность, с которой они изобретают подробности по ходу дела. Просто бессовестно выдумывают.

Папа Иоанн Павел п причислил к лику святых и блаженных больше людей, чем все его предшественники за предыдущие несколько столетий; особенно он почитал Деву Марию. Его многобожеские симпатии ярко проявились в 1981 году, когда после произошедшего в Риме покушения на его жизнь он при­писал свое спасение вмешательству Фатимской богородицы: "Рука Божьей Матери отвела пулю". Невольно возникает вопрос, почему она не отвела пулю совсем. Кому-то может показаться, что команда хирургов, оперировавшая папу в течение шести часов, также заслуживает толику признания, хотя, может, и их руками водила божья матерь. Но что интересно, так это убеж­дение папы, что пулю отвела не просто богородица, а именно Фатимская богородица. Видимо, Лурдская, Гвадалупская, Меж-дугорская, Акитская, Зейтунская, Гарабандальская и Нокская богоматери были заняты в то время другими делами.

Как справлялись с многобожескими головоломками греки, римляне и викинги? Венера — это одно из имен Афродиты или это совершенно другая богиня любви? Тор с молотом — воплощение Вотана или отдельное божество? Какая разница? Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на отделение одного порождения фантазии от другого. Бегло коснувшись, чтобы не подвергаться упрекам в небрежности, многобожия, я не буду о нем больше говорить. Для краткости я буду называть все божества — как моно-, так и политеические — просто "богом". Также, поскольку известно, что бог Авраама является агрессивно (мягко выражаясь) мужским началом, местоимения, исходя из этого, будут употребляться в мужском роде. Более изощренные богословы провозглашают бесполое начало бога, а некоторые женщины-богословы — сторонницы феминизма, пытаясь побо­роть историческую несправедливость, объявляют бога женщи-

 

ной. Но, в конце концов, какая разница между несуществующим лицом мужского или женского пола? Возможно, однако, что в странной сфере переплетения богословия и феминизма реаль­ность объекта становится менее существенной, чем его пол.

Хорошо понимаю, что критиков религии можно упрекнуть в неуважении к богатому разнообразию так называемых рели­гиозных традиций и теорий мироустройства. Поразитель­ная феноменология суеверий и ритуалов блестяще отражена в таких антропологически достоверных книгах, как "Золотая ветвь" Джеймса Фрейзера, "Объяснение религии" Паскаля Бойера или "Веруем в богов" Скотта Атрана. Читайте их, чтобы изумиться, насколько велика человеческая доверчивость.

Но эта книга — о другом. Я порицаю веру в сверхъестествен­ное во всех ее проявлениях и самым эффективным способом критики полагаю сосредоточить внимание на наиболее знакомой читателям и наиболее опасной для общества ее форме. Большин­ство моих читателей выросли в лоне одной из трех современных "великих" религий (четырех, если считать мормонство), ведущих начало от легендарного патриарха Авраама, поэтому в данной книге стоит прежде всего говорить об этой группе традиций.

 

Пожалуй, нужно сразу сделать одно отступление, чтобы ответить на возражение, которое непременно — как день непременно сменяет ночь — возникнет в рецензиях на книгу:

"Я тоже не верю в того бога, про которого пишет Докинз. Я не верю в живущего на небе белобородого старика".

 

Этот старик — просто надоевший камуфляж, завеши­вающий длинной бородой далеко не безобидную проблему. Своей вопиющей нелепостью этот знакомый образ отвлекает внимание от того, что настоящие убеждения говорящего не намного разумнее. Конечно, я знаю, что вы не верите в сидя­щего в облаках старика, давайте не будем тратить на это больше времени. Я не нападаю на определенный тип бога или богов. Моя мишень — бог, все боги, все сверхъестественное, где бы оно ни было или ни будет изобретено.

 

Единобожие

Единобожие это огромное, замалчиваемое, таящееся в центре нашей

культуры зло. Из варварского текста под названием Ветхий Завет

эпохи бронзового века возникли три античеловеческие религии иудаизм,

христианство и ислам. Это религии небесного божества. Они в буквальном

смысле патриархальны: бог является сущим отцом и отсюда проистекает

двухтысячелетнее презрение к женщинам в тех странах, где правит небесное

божество и его земные представители мужского рода.

Гор Видал

САМОЙ СТАРОЙ ИЗ ТРЕХ АвРААМОВЫХ РЕЛИГИЙ и,несомненно,прародительницейдвухостальных является иудаизм, зародившийся как племенной культ одного очень неприятного бога, патоло­гически озабоченного сексуальными запретами, запахом жженой плоти, собственным превосходством над дру­гими богами и исключительностью избранного им кочевого племени. Во время оккупации римлянами Палестины Павел из Тарса основал христианство в качестве менее строго еди-нобожеской и менее замкнутой версии иудаизма, обращенной не только к евреям, но и ко всему остальному миру. Несколько веков спустя Мухаммед и его сторонники, возвратившись к первоначальному безусловному единобожию иудаизма, но отбросив идею исключительности, учредили на основе новой священной книги, Корана, ислам, добавив в него выигрышную идею распространения новой религии путем военных побед. Христианство также распространялось посредством меча; сна­чала, вслед за возвышением его императором Константином из странного культа до официальной религии — руками рим­лян, потом — крестоносцами, а позднее — конкистадорами и другими европейскими колонизаторами и захватчиками, сопровождаемыми миссионерами. Для своих целей я буду рас­сматривать все три Авраамовы религии вместе, без различе-

 

ния. В отсутствие специальных оговорок условимся, что, кдк правило, я имею в виду христианство, но только потому, что я знаком с этой версией больше, чем с другими. Для предмета моего обсуждения сходство между данными религиями важ­нее, чем различие. Также я не буду касаться таких религий, как буддизм или конфуцианство. Их, пожалуй, легко можно счи­тать даже не религиями, а системами этики или жизненной философией.

Для более полного описания Авраамова творца упро­щенное определение гипотезы бога, с которого я начал главу, нужно развить. Авраамов бог не только создал Вселенную; он — обитающий в ней или за ее пределами (что бы это ни означало) персонифицированный бог с набором уже упомя­нутых выше неприятных человеческих черт характера.

Деистскому богу Вольтера или Томаса Пейна человече­ские черты — приятные или неприятные — не свойственны вообще. По сравнению с неумным психопатом из Ветхого Завета деистский бог xviii века, эпохи Просвещения, пред­ставляет собой гораздо более возвышенное существо, достой­ное своего космического детища, не обращающее в своем величии внимания на людские заботы, высокомерно отре­шенное от наших мыслей и чаяний и безразличное к постыд­ным грешкам и запутанным оправданиям. Деистский бог — присный и во веки веков физик, альфа и омега математики, апо­феоз творческого гения; Верховный Инженер, установивший и отладивший с филигранной точностью законы и константы Вселенной, устроивший то, что мы называем нынче "Горячим Большим Взрывом", а затем удалившийся на покой и больше никогда о себе не заявлявший.

В более религиозные эпохи деисты подвергались таким же преследованиям, как и атеисты. В книге "Вольнодумцы" Сью­зен Джакоби приводит перечень обрушиваемых на голову бедного Томаса Пейна эпитетов: "Иуда, змея, свинья, беше­ный пес, вошь, пропойца, чудовище, тварь, лжец и, конечно,

 

безбожник". Пейн умер в нужде, покинутый всеми бывшими соратниками по политической борьбе (за исключением благо­родного Джефферсона), которых смущало его антихристиан­ское мировоззрение. Нынче ситуация изменилась настолько, что деистов чаще противопоставляют атеистам и объединяют в один лагерь с верующими. В конце концов, они же верят в создавший Вселенную верховный разум.

 

Секуляризация, "отцы-основатели и религия Америки

 

 

БЫТУЕТ МНЕНИЕ О ТОМ, ЧТО АМЕРИКАНСКИЕ "отцы-основатели" были деистами. Это, безусловно, так, хотя некоторые полагают, что самые знамени­тые из них могли быть атеистами. Их высказывания тех лет о религии убеждают меня в том, что в наше время большинство из них придерживалось бы атеистиче­ского мировоззрения. Но, каковы бы ни были их убеждения в то время, все они без исключения являлись антиклерикалами, и именно об этом я хочу поговорить в данном разделе, начав его, возможно неожиданно, словами сенатора Барри Голдуо-тера, произнесенными в 1981 году и ярко демонстрирующими, как упорно этот кандидат на пост президента и яростный поборник американского консерватизма защищал антиклери­кальные традиции, заложенные в основу республики:

Ни в чем люди не упорствуют так сильно, как в вопросе религиоз­ных верований. В любом споре не найти единомышленника надеж­нее, чем Иисус Христос, бог, Аллах или кто угодно еще, кого счи­тают верховным судьей. Но, подобно любому другому мощному оружию, имя бога в своих интересах нужно использовать с огляд­кой. Возникающие в нашей стране многочисленные религиозные группировки неразумно расточают духовный запал, пытаясь принудить правительство безоговорочно разделить их позицию. Стоит выразить несогласие с этими религиозными группиров­ками в определенных вопросах морали, они начинают жаловаться, угрожать отказом дать деньги или свои голоса или то и другое.

 

Честно скажу, меня тошнит от этих расплодившихся по всей стране политизированных проповедников, твердящих, что, если я хочу быть добропорядочным гражданином, я должен верить в А, Б, В и Г. Кто они такие, чтобы мне указывать* Почему они счи­тают, что имеют право навязывать мне свои моральные убеж­дения? И еще больше меня как законодателя злят угрозы разных религиозных групп, считающих, что у них есть богоданное право при каждом голосовании в сенате контролировать мой голос. Сегодня я хочу прямо их предостеречь: если под маской консерва­тизма они станут навязывать свои моральные убеждения всем американцам, я буду беспощадно с ними сражаться^.

Религиозные убеждения "отцов-основателей" сильно инте­ресуют современных американских пропагандистов правого толка, пытающихся протолкнуть свою версию истории. Но, вопреки их взглядам, тот факт, что Соединенные Штаты не были основаны как христианская нация, был записан в усло­вия составленного во время президентства Джорджа Вашинг­тона, в 179^ году, договора с Триполи, подписанного Джоном Адамсом в 1797 Г°ДУ:

Поскольку правительство Соединенных Штатов Америки ни в каком смысле не основано на базе христианской религии, и поскольку оно не имеет никакой враждебности по отношению к законам, религии или общественному спокойствию мусульман и поскольку указанные выше (Соединенные) Штаты никогда не участвовали в войне или во враждебных актах против какой-либо магометанской нации, ниже участниками договора заявляется, что никакой повод, проистекающий из (различных) религиозных воззрений, не вызовет когда-либо перерыва в гармонии, существу­ющей между двумя странами.

Начало этой цитаты вызвало бы бурный протест нынешней вашингтонской верхушки. Однако Эд Бакнер убедительно

 

доказал, что в свое время оно не вызвало возмущения20 ни среди членов правительства, ни среди населения.

Давно уже отмечена странность того, что основанные как светское государство Соединенные Штаты в настоящее время являются самой религиозной страной христианского мира, в то время как Великобритания с устоявшейся, возглавляемой конституционным монархом церковью — одна из наименее религиозных. Меня постоянно спрашивают, почему это так, но я не знаю. Возможно, Англия просто устала от религии после нескольких столетий ужасных религиозных распрей, в течение которых протестанты и католики попеременно брали верх и истребляли оппонентов. Другим объяснением может оказаться то, что Америка — это нация иммигрантов. Как полагает мой коллега, европейские переселенцы, покинув стабильность и уют родного очага, тянулись на чужой земле к церкви как к суррогатной семье. Возможно, эту идею стоит исследовать подробнее. Не вызывает сомнения, что для мно­гих американцев принадлежность к местной церкви является важным элементом отождествления, действительно напоми­нающим родственные связи.

Согласно другой гипотезе, религиозность американцев проистекает, как это ни странно, из антиклерикализма консти­туции. Именно потому, что в юридическом отношении Аме­рика является светским государством, религия превратилась в своего рода частное предпринимательство. Конкурирующие церкви стараются переманить друг у друга паству — вместе с толстыми кошельками; при этом в ход пускается весь арсенал агрессивных рыночных уловок. Приемы рекламы стирального порошка помогают рекламировать и бога; в результате налицо почти маниакальная религиозность среди слабообразованных классов. В Англии же, наоборот, под сенью прочно укоренив­шейся церкви религия превратилась в почти полностью утра­тившее религиозные признаки времяпрепровождение в при­ятной компании — не более того. Эту английскую традицию

 

замечательно выразил в газетной статье ("Гардиан") Джайлс Фрейзер, англиканский священник, попутно — преподава­тель философии в Оксфорде. Подзаголовок статьи звучал так: "Англиканская церковь изъяла бога из религии, но в более энергичном подходе к вопросам веры кроется опасность":

Было время, когда сельский священник составлял непременную, яркую принадлежность английской сцены. Вежливый, чудакова­тый любитель чая с мягкими манерами, в начищенных ботинках, он представлял собой религиозный тип, в присутствии которого атеисты не чувствовали себя неловко. Он не впадал в экзальта­цию, не прижимал собеседника к стене, допытываясь, уверен ли тот в своем спасении, а уж тем более не обрушивал с кафедры громы на головы иноверцев и не закладывал на дорогах мины во славу всевышнего*.

(И опять мелькает тень героя-авиатора из стихотворения Бет-джемена "Наш падре", процитированного в i главе.) Далее Фрейзер пишет, что "по сути дела, добрый деревенский свя­щенник послужил огромным массам англичан прививкой от христианства". В конце статьи автор с сожалением говорит о недавно возникшей в англиканской церкви тенденции вновь серьезно заниматься религиозными вопросами и в последней фразе предупреждает: "Меня беспокоит, как бы мы не выпу­стили джинна английского религиозного фанатизма из сосуда установившихся воззрений, в котором он дремал в течение последних столетий".

Буйство джинна религиозного фанатизма в современной Америке ужаснуло бы "отцов-основателей". Верно или нет парадоксальное утверждение, осуждающее светский характер составленной ими конституции, но сами они почти навер­няка были антиклерикалами, убежденными в необходимости разделения религии и политики, и этого достаточно, чтобы записать их в сторонники, например, тех, кто протестует

 

против вывешивания Десяти заповедей в правительственных общественных зданиях. Но хочется разобраться как следует: не продвинулись ли хотя бы некоторые из "основателей" далее деизма. Может, они были агностиками или даже насто­ящими атеистами? Нижеследующее утверждение Джеффер­сона неотличимо от того, что мы нынче называем агности­цизмом:

Разговор о нематериальном существовании это разговор ни о чем. Говорить, что человеческая душа, ангелы, бог немате­риальны, то же самое, что признавать, что они ничто, что нет ни бога, ни ангелов, ни души. Я не могу мыслить по-другому... не погрязая в бездне беспочвенных мечтаний и фантазий. Меня достаточно устраивает и занимает реальность, чтобы мучиться и беспокоиться по поводу вещей, которые, может, и существуют, но о существовании которых у меня нет сведений.

Кристофер Хитченс в биографической книге "Томас Джеф-ферсон — творец Америки" высказывает предположение, что Джефферсон, вероятно, был атеистом даже в то время, когда быть атеистом было гораздо труднее:

Что касается того, был ли он атеистом, думаю, лучше не торо­питься с выводами хотя бы потому, что в силу своего обще­ственного положения ему приходилось проявлять осмотритель­ность. Но еще в 1787 году в письме к племяннику Питеру Карру он утверждал, что в поисках истины человеку не должно бояться последствий. "Если Вы придете к выводу, что Бога нет, то побуждением к добродетели будут для Вас сопряженные с добро­детельными поступками радость и удовольствие, а также любовь людей, которой они Вам ответят".

И очень трогательно звучит следующий совет Джефферсона из другого письма Питеру Карру:

 

Стряхните с себя все страхи и угодливые предрассудки, перед которыми по-рабски пресмыкаются слабые умы. Пусть руково­дит Вами разум, поверяйте ему каждый факт, каждую мысль. Не бойтесь поставить под сомнение само существование Бога, ибо если Он есть, то ему более придется по душе свет разума, нежели слепой страх.

Такие замечания Джефферсона, как "христианство — самая извращенная система из всех, с которыми сталкивалось челове­чество", могут звучать из уст как деиста, так и атеиста. То же самое можно сказать и о непререкаемом антиклерикализме Джеймса Мэдисона: "Мы имели возможность пристально рассматривать юридические институты христианства в течение пятнадцати веков. И каковы их плоды? Повсюду, почти без исключения, служители церкви высокомерны и праздны, паства — невеже­ственна и раболепна; и те и другие полны предрассудков, хан­жества и ненависти к инакомыслящим". Аналогично выска­зывались Бенджамин Франклин ("Маяки полезнее церквей") и Джон Адаме ("Как хорошо было бы в мире без религии"). Адаме в особенности прославился замечательными тирадами против христианства: "Насколько я понимаю христианство, оно было и остается откровением. Но почему в результате смешения мириадов басен, мифов и легенд с иудейскими и христианскими откровениями возникла самая кровавая из когда-либо существо­вавших религий?" И в другом письме, на этот раз Джеффер-сону, автор едва не с содроганием упоминает самый трагичный в истории пример надругания над страданиями — крест. Только представьте, сколько мучений причинил этот инструмент!

Кем бы ни были Джефферсон и его коллеги — теистами, деистами, агностиками или атеистами, — они оставались убеж­денными антиклерикалами, твердо верящими, что религиозные убеждения президента или отсутствие таковых — это личное дело президента. Вне зависимости от собственных верова­ний все "отцы-основатели" пришли бы в ужас, прочитав ответ

 

Джорджа Буша-старшего, данный в интервью журналисту Роберту Шерману, когда тот спросил, признает ли он равные гражданские права и патриотизм тех из американцев, кто явля­ется атеистом: "Нет, я не считаю, что атеистов нужно считать гражданами, также их нельзя считать и патриотами. Наша нация объединена Богом"22. Полагаясь на верность цитирования Шер-мана (к сожалению, он не записывал это интервью на диктофон, а в других газетах оно не было опубликовано), попытайтесь заменить "атеисты" в заявлении президента на "иудеи", "мусуль­мане" или "чернокожие". Становится очевидным уровень дис­криминации и предубеждений, которым подвергаются в наше время американские атеисты. Напечатанная в газете "Нью-Йорк тайме" статья Натали Энгьер "Исповедь одинокого атеиста" — грустный и трогательный рассказ о чувстве разобщенности, которое испытывают атеисты в современной Америке23. Однако это обманчивое одиночество, и его усердно усугубляют преду­беждения. В Америке гораздо больше атеистов, чем кажется на первый взгляд. Как я уже говорил в предисловии, количество атеистов далеко превосходит количество религиозных евреев, и тем не менее известно, что еврейское лобби в Вашингтоне исключительно влиятельно. Представьте тогда, чего могли бы добиться при соответствующей организации атеисты!'

В своей замечательной книге "Атеистическая Вселенная" Дэвид Миллз приводит историю, которую, не будь она прав­дивой, можно было бы отнести к числу анекдотов про хан­жество полиции. В городок, где жил Миллз, ежегодно при­езжал христианский целитель и устраивал "крестовый поход с чудесами". Помимо прочих советов, он призывал диабетиков выбросить инсулин, а раковых больных — отказаться от химио­терапии и вместо этого молиться о чуде. Миллз по понятным

Редактор журнала "Свободная мысль" Том Флинн заявляет об этом весьма убе­дительно (Free Inquiry. 26.3 2006. Р 16-17): "В разобщенности и приниженности атеистов нам нужно винить только себя. Нас много. Пора начать заявлять о себе громко".

 

причинам захотел предостеречь людей и с этой целью органи­зовать мирную демонстрацию. Его ошибкой было решение сообщить о своем намерении в полицию и попросить защиты на случай возможных нападений со стороны приверженцев целителя. Первый же полицейский, к которому он обратился, осведомился: "Ты, это, за нево протестовать будешь или против нево?" И когда Миллз сказал "против", полицейский заявил, что он сам идет слушать целителя и, проходя мимо демонстра­ции Миллза, обязательно плюнет тому в лицо.

Миллз решил попытать счастья у другого полицейского. Тот заверил, что в случае нападения сторонников целителя он аре­стует Миллза за "попытки помешать божьему делу". Вернувшись домой, Миллз начал звонить в полицейский участок, надеясь найти понимание у старших чинов. В конце концов его соеди­нили с сержантом, который сказал: "Иди к черту, парень. Ни один полицейский не будет защищать сраного атеиста. Чтоб те рожу в кровь разбили". У полиции наряду с нехваткой навыков владе­ния литературным языком очевиден явный недостаток обычного человеческого сочувствия и готовности выполнять служебный долг. Миллз сообщает, что разговаривал в тот день с семью или восемью полицейскими; ни один из них не выразил готовности помочь, и большинство грозило ему физической расправой.

Имеются сведения об огромном количестве подобных слу­чаев дискриминации атеистов; член Общества свободомыслия Филадельфии Маргарет Доуни ведет их учет24. В ее картотеке — примеры дискриминации в общественной жизни, в школе, на работе, в средствах массовой информации, со стороны семьи и правительства, примеры оскорблений, увольнений, изгна­ний из лона семьи и даже убийств2'. Собранные Доуни сви­детельства непонимания атеистов и ненависти к ним могут создать впечатление, что честному атеисту в Америке практи­чески невозможно победить на выборах. В палате представите­лей — 435 членов, в сенате — юо. Естественно предположить, что большинство из этих 535 ЛИЧ хорошо образованы, а значит

 

статистически невозможно, чтобы среди них не было значи­тельного числа атеистов. Очевидно, ради победы на выборах они лгали или скрывали свои истинные убеждения. И зная отдающих им голоса избирателей, трудно их в этом винить. Каждому доподлинно известно, что признание в атеизме для любого кандидата на пост президента равнозначно мгновен­ному политическому самоубийству.

Эти реалии современной американской политиче­ской ситуации и их последствия потрясли бы Джефферсона, Вашингтона, Мэдисона, Адамса и их соратников. Кем бы они ни были — атеистами, агностиками, деистами или христиа­нами, они бы в ужасе отшатнулись от вашингтонских теокра-тов xxi века. Их бы скорее привлекла светская позиция "отцов-основателей" постколониальной Индии, особенно верующего Ганди ("Я — индуист, я — мусульманин, я — иудей, я — хри­стианин, я — буддист!") и атеиста Неру:

То, что зовется религией, или по крайней мере организованной религией в Индии и повсеместно, приводит меня в негодование, я осуждаю это явление и желал бы, чтобы от него не осталось и следа. Почти всегда ему сопутствуют слепая вера и реак-ционизм, догматизм и ханжество, предрассудки, эксплуатация и защита личных выгод16.

Данное Неру определение светской Индии, о которой меч­тал Ганди (если бы только этому определению довелось стать реальностью, в то время как реальностью стал раздел охвачен­ной кровавыми религиозными схватками страны), вполне мог бы начертать дух самого Джефферсона:

Мы говорим о светском устройстве Индии... Некоторые думают, что под этим подразумевается оппозиция религии. Это, конечно, не так. Мы имеем в виду государство, одинаково почитающее и одинаково признающее все религии; в Индии издавна терпимо

 

относятся к разным вероисповеданиям... В такой стране, как Индия, где уживаются разные религии и верования, кроме как на светской основе создать настоящий национализм нельзя.

Деистский бог, безусловно, гораздо предпочтительней библей­ского чудовища. К сожалению, вероятность того, что он существует или существовал в прошлом, не намного больше. В любом ее виде гипотеза бога не является непременным усло­вием мироздания. Гипотеза бога также почти стопроцентно отрицается на основании положений теории вероятности. Я вернусь к этому в главе \, после того как мы рассмотрим в главе з так называемые доказательства существования бога. А сейчас поговорим об агностицизме и ошибочном мнении, что существование или несуществование бога является непри­косновенной темой, навсегда исключенной из ведения науки.

Как сказал Лаплас, когда Наполеон поинтересовался, каким образом знаменитый математик сумел написать целую книгу, ни разу не упомянув бога: "Сир, эта гипо­теза мне не потребовалась".

 

Нищета агностицизма

 

КРЕПКОГО СЛОЖЕНИЯ ХРИСТИАНИН, ПРОПО-ведовавший с кафедры в моей старой воскресной школе, признавался, что испытывает безотчетное уважение к атеистам. По крайней мере, у них достает мужества, чтобы упорствовать в своем заблуждении. Кого он не терпел, так это малодушных и нере­шительных агностиков: ни то — ни се, ни нашим — ни вашим, предпочитающие слабый чаек хилые бесцветные соглашатели. В его словах была доля истины, но вовсе не той истины, кото­рую он отстаивал. По словам Квинтина де ла Бедойера, като­лический историк Хью Росс Уильямсон по той же причине "уважал твердо верующего и убежденного атеиста. Но прези­рал не имеющих мнения, болтающихся посередке бесхребет­ных людей"27.

В позиции агностика нет ничего постыдного, если ни у той, ни у другой стороны не имеется доказательств. Тогда такое положение вполне разумно. Отвечая на вопрос, есть ли, по его мнению, жизнь где-то еще во Вселенной, Карл Саган с достоинством заявил, что он — агностик. Не получив пря­мого ответа, собеседник попытался нажать на него и спросил, что он "чувствует нутром", на что Саган дал незабываемый ответ: "Я стараюсь нутром не думать. Полагаю, лучше всего не делать выводов, пока для этого нет оснований"28. Вопрос о внеземной жизни остается открытым. Существуют убеди­тельные доводы как за, так и против, но пока у нас недоста­точно доказательств, чтобы сделать хоть сколько-нибудь убеди-

 

тельные выводы. Агностицизм является разумной позицией во многих научных вопросах, таких, например, как следующий: что привело к массовому, самому крупному, согласно дан­ным ископаемой летописи, вымиранию организмов в конце пермского периода? Причиной могло послужить падение метеорита, аналогичное вызвавшему более позднее вымира­ние динозавров, о чем мы можем утверждать с большей долей вероятности. Либо это могло произойти по другой причине или даже набору причин. Говоря о причинах двух этих выми­раний, агностиком быть разумно. А как же с вопросом о боге? Может, здесь также лучше быть агностиком? Многие твердо дают положительный ответ, часто с убеждением, сдобренным толикой протеста. Может, они правы?

Хочу начать с выделения двух форм агностицизма. Пер­вая — временный практичный агностицизм (ВПА): законно неопределенная позиция в вопросах, на которые должен суще­ствовать четкий положительный или отрицательный ответ, но, чтобы прийти к правильному решению, у нас еще не хва­тает доказательств (или времени, чтобы их рассмотреть, или знаний, чтобы их правильно оценить). Например, в вопросе о причине пермского вымирания ВПА является разумной позицией. Хотя мы сейчас и не знаем ответа, в будущем мы надеемся его узнать.

Однако, помимо вышеописанного, существует иной вид нерешительности, который я называю ППА (постоянный принципиальный агностицизм). Данный вид агностицизма уместен в вопросах, на которые ответа дать нельзя, сколько бы доказательств мы ни получили, потому что метод исполь­зования доказательств здесь неприменим. Вопрос сформу­лирован в другой плоскости или в другом измерении, вне достижимости для доказательств. Примером может служить известный философский орешек — вопрос о том, видите ли вы красный цвет так же, как его вижу я. Не исключено, что ваш красный цвет для меня — зеленый или совершенно отлич-

 

ный от любого цвета, который я способен вообразить. Фило­софы приводят этот вопрос как пример вопроса, на который невозможно получить ответ, сколько бы новых доказательств ни появилось в будущем. Некоторые ученые и мыслители соглашаются — на мой взгляд, слишком охотно, — что вопрос существования бога также относится к категории навечно неразрешимых вопросов ППА. Из этого, как мы увидим, они часто делают нелогичный вывод о том, что гипотеза присут­ствия бога и гипотеза его отсутствия имеют абсолютно равную вероятность оказаться правильными. Я же утверждаю обрат­ное: агностицизм в вопросе существования бога бесспорно является временно неразрешимым вопросом ВГТА. Либо бог существует, либо нет. Это — научный вопрос; в один прекрас­ный день мы можем узнать на него ответ, а пока допустимо высказать веское мнение о его вероятном содержании.

В истории развития идей имеются примеры появления отве­тов на вопросы, которые раньше считались принципиально не разрешимыми наукой. В 1835 году знаменитый французский философ Огюст Конт писал о звездах: "Мы никогда и никоим способом не сможем изучить их химический состав и минера­логическую структуру". Однако еще до того, как Конт высказал свое сожаление, Фраунгофер уже начал при помощи спектро­скопа анализировать химический состав Солнца. В наше время спектрологи ежедневно опровергают убеждение Конта, выяв­ляя точный химический состав самых далеких звезд29. Каково бы ни было происхождение астрономического агностицизма Конта, эта история должна по крайней мере служить уроком, предостерегающим от слишком поспешного провозглашения проблемы навечно неразрешимой. Однако, когда дело доходит до бога, огромное количество философов и ученых с радостью делают именно это — начиная с самого изобретателя термина "агностицизм" — Томаса Генри Гексли30.

Гексли объяснил происхождение слова, отвечая на лич­ные нападки, последовавшие за введением нового термина.

 

Директор Лондонского королевского колледжа преподоб­ный доктор Вейс обрушился на "трусливый агностицизм" Гексли:

Может, он и предпочитает называться агностиком, но для него есть более знакомое название неверный, то есть, проще говоря, неверующий. Слово "неверный", возможно, имеет непри­ятный оттенок. Но, возможно, так и должно быть. Человеку неприятно, и должно быть неприятно, заявлять вслух, что он не верит в Иисуса Христа.

Гексли был не из тех, кто оставляет подобные провокации без ответа, и в 1889 году ответил со свойственной ему свирепостью (хотя и не преступая ни на дюйм границ учтивости; зубы этого "бульдога Дарвина" были отточены в городских перепалках Викторианской эпохи). В конце, разорвав доктора Вейса в кло­чья и похоронив останки, Гексли вернулся к значению термина "агностик" и объяснил, как он впервые пришел ему в голову. Некоторые, по его словам,

...были вполне убеждены, что добились определенного "гнозиса" и, худо ли бедно ли, решили проблему существования; я же вполне уверен, что со мной этого не случилось, и, вообще, имею сильное подозрение, что у этой загадки решения нет. И, имея на своей стороне Канта и Хьюма, я не полагаю слишком самонадеянным продолжать придерживаться этого мнения... Поразмыслив, я придумал соответствующее название агностик.

Далее Гексли объясняет, что агностицизм — это не вера и даже не отсутствие веры.

Агностицизм по своей сути это не вера, а метод, в основе которого лежит неукоснительное выполнение одного принципа... Предписываемые им действия можно сформулировать следующим

 

образом: в размышлениях, невзирая на все прочее, следуй разуму так далеко, как сможешь. И воздерживайся считать бесспорными выводы из размышлений, не получивших или не могущих полу­чить наглядное подтверждение. В этом я полагаю символ веры агностика, и если человек придерживается его твердо и неукосни­тельно, то ему не должно стыдиться встречаться с мирозданием лицом к лицу, что бы ни было уготовано для него в будущем.

Благородные слова в устах ученого, и подвергнуть Т. Г. Гек-сли критике нелегко. Однако в своей попытке подтверждения абсолютной невозможности доказательства или опровержения существования бога Гексли, похоже, упустил из виду возмож­ность обсуждения вероятностей. Невозможность с абсолют­ной полнотой доказать существование чего-либо не уравни­вает шансы наличия или отсутствия рассматриваемого объекта. Не думаю, что Гексли оспаривал бы это положение, и даже полагаю, что там, где он, на первый взгляд, пытается это сде­лать, им руководит скорее желание уступить в одном вопросе, чтобы продвинуться в другом. Любой ведет себя так время от времени, не правда ли?

В отличие от Гексли, я предлагаю рассматривать существо­вание бога как научную гипотезу, такую же, как и любые другие. Несмотря на трудность проведения практической проверки, ее можно отнести к той же категории ВПА (временного практич­ного агностицизма), что и полемику относительно вымираний пермского и мелового периодов. Наличие или отсутствие бога является частью знания о Вселенной, доступного для постиже­ния если не практически, то по крайней мере в принципе. Если бог существует и поимеет желание обнародовать данный факт, он в силах сделать это самым очевидным и недвусмысленным образом. Но даже если наличие или отсутствие бога никогда не будет доказано с абсолютной полнотой, вероятность того или другого варианта на основе имеющихся доказательств и выводов может оказаться далеко не равной.

 

Поэтому я предлагаю подробнее рассмотреть спектр веро­ятностей и расположить мнения людей о существовании бога между двумя полярными абсолютными убеждениями. Этот спектр непрерывен, но его можно условно разделить на семь категорий.



  1. Убежденный теист. Стопроцентно верит в бога. Как гово­рил К. Г. Юнг: "Я не верю, я знаю".




  2. Вероятность существования очень высокая, но не стопро­центная. Теист по существу. "Я не могу знать абсолютно точно, но глубоко верю и строю жизнь на основе того, что бог есть".




  3. Вероятность выше процентов, но ненамного. Фак­тический агностик со склонностью к теизму. "Не могу сказать, что убежден, но склонен полагать, что бог существует".



4- Вероятность равна процентам. Абсолютно непред­взятый агностик. "Наличие и отсутствие бога одинаково вероятны".

5. Меньше 50 процентов, но ненамного. Фактический агностик со склонностью к атеизму. "Не знаю, существует ли бог, но у меня есть сомнения".

6. Очень низкая вероятность, но не абсолютное отрицание. По существу атеист. "Я не могу знать с абсолютной точно­стью, но я полагаю, что вероятность существования бога очень мала, и я живу, полагая, что его нет".

7- Убежденный атеист. "Я знаю, что бога нет, аналогично тому, как Юнг знает, что он есть".

 

Не думаю, что количество людей, принадлежащих к седьмой категории, велико, но я включил ее для симметрии с густона­селенной первой категорией. Способность верить, подобно Юнгу, во что-то без соответствующего подтверждения дово­дами разума является одним из атрибутов веры (Юнг также верил, что некоторые его книги могут с громким треском сами собой взрываться на полке). Атеистам вера не свойственна, а путем одних лишь умозаключений прийти к полному убеж­дению, что что-то не существует, невозможно. Именно по­этому седьмая категория гораздо малочисленнее, чем противо­положная ей, наполненная непоколебимыми приверженцами первая категория. Себя я отношу к категории шесть и склоня­юсь к седьмой — я агностик в той же мере, в какой я агностик в вопросе существования фей.

Данный спектр вероятностей хорошо применим для ВПА (временного практичного агностицизма). Возникает желание разместить ППА (постоянный принципиальный агности­цизм) посередине спектра, присвоив вероятности существова­ния бога значение jo процентов, однако здесь кроется ошибка. Агностики типа ППА утверждают, что по поводу наличия или отсутствия бога сказать ничего нельзя; по их мнению, ответа на данный вопрос в принципе быть не может, и, строго говоря, им вообще следует отказаться от указания собственного места в спектре вероятностей. Если мне неизвестно, является ли ваш красный цвет моим зеленым, это не означает, что вероятность подобного совпадения составляет 50 процентов. Предполо­жение, о котором идет речь, является слишком неопределен­ным для количественной оценки его вероятности. Однако это широко распространенная ошибка, с которой мы будем сталкиваться снова и снова: когда исходя из принципиальной невозможности ответа на вопрос о существовании бога дела­ется заключение о том, что оба ответа одинаково вероятны.

Данную ошибку также можно выявить, рассматривая необ­ходимость подкрепления доводов доказательствами, и это,

 

используя аллегорию небесного чайника, элегантно проде­монстрировал Бертран Рассел31.

Многие верующие ведут себя так, словно не догматикам над­лежит доказывать заявленные ими постулаты, а наоборот — скептики обязаны их опровергать. Это, безусловно, не так. Если бы я принялся утверждать, что между Землей и Марсом вокруг Солнца по эллиптической орбите вращается фарфоро­вый чайник, никто не смог бы опровергнуть мои утверждения, добавь я заранее, что малые размеры чайника не позволяют обнаружить его даже при помощи самых мощных телескопов. Однако, заяви я далее, что, поскольку мое утверждение невоз­можно опровергнуть, разумное человечество не имеет права сомневаться в его истинности, мне справедливо указали бы, что я несу чушь. Но если бы существование такого чайника под­тверждалось древними текстами, о его подлинности твердили по воскресеньям с амвона и мысль эту вдалбливали с детства в головы школьников, то неверие в его реальность казалась бы странным, а сомневающихся передавали бы в просвещенный век на попечение психиатров, а в Средневековье — в опытные руки инквизиции.

Поскольку, как мне известно, никто еще не молится чай­никам ", не будем терять время на его отрицание; однако при первой же необходимости мы не преминем однозначно за­явить, что небесного чайника, безусловно, не существует. Хотя, строго говоря, нам следует придерживаться позиции чайных агностиков: мы же не можем стопроцентно доказать отсут­ствие небесного чайника (на практике же, соскользнув с пози­ции чайного агностицизма, мы оказались от-чайными безбож­никами).

Возможно, я поспешил с выводом. В воскресном выпуске "Индепендент" от 5 июня 2OO5 г. появилась следующая заметка: "Малайские чиновники заявляют, что рели­гиозная секта, построившая священный чайник размером с дом, нарушила усло­вия договора о проведении строительных работ". Также см.: Новости Би-би-си по адресу http://news.bbc.co.Uk/2/hi/asia-pacific/4692039.stm.

 

Мой друг, воспитанный в иудейской вере и продолжающий соблюдать из уважения к предкам субботний день отдохнове­ния и другие иудейские обычаи, называет себя "ко-фейным агностиком": вероятность существования бога, по его мнению, аналогична вероятности существования фей. Обе эти гипо­тезы одинаково неправдоподобны, но и опровергнуть их на юо процентов тоже нельзя. Он так же глубоко не верит в бога, как и в фей, сохраняя в обоих вопросах крошечную долю агно­стицизма.

Безусловно, чайник Рассела — это лишь один пример из бес­численного количества вещей, существование которых легко вообразить, а отсутствие — невозможно доказать. Знаменитый американский юрист Кларенс Дарроу сказал: "Я так же не верю в бога, как я не верю в Матушку Гусыню". А журналист Эндрю Мюллер считает, что посвящение себя какой-либо религии "не менее странно, чем твердая вера в то, что Земля имеет форму ромба, летящего сквозь Вселенную в клешнях двух гигантских зеленых омаров по имени Эсмеральда и Кейт"32. Излюбленным философским упражнением остается доказательство небытия невидимого, неосязаемого, неслышимого единорога — такую попытку ежегодно производят дети в американском лагере "Поиск"*. В настоящее время наиболее популярным — и таким же недоказуемым, как Яхве и другие, — божеством в Интернете является Летающее Макаронное Чудище; многие уверяют, что их коснулось его вермишельное щупальце33. Рад заявить, что "Евангелие от Летающего Макаронного Чудища" выпущено уже отдельной книгой34 и получило широкое признание. Сам я его еще не читал, да и зачем читать, если и так знаешь, что все в нем —

Лагерь "Поиск" имеет замечательное, отличное от традиционных американских летних лагерей направление. В то время как другие летние лагеря ориентиро­ваны на религию или движение скаутов, в атеистическом, гуманитарном лагере "Поиск", основанном в Кентукки светскими гуманистами Эдвином и Элен Кагин, детям, наряду с обычными летними развлечениями, прививают навыки самостоя­тельного мышления (www.campd-quest.org). Другие аналогичные лагеря появи­лись уже в Теннесси, Миннесоте, Мичигане, Огайо и Канаде.

 

чистая правда? Кстати, как и должно было случиться, не уда­лось избежать великого раскола, и в настоящее время появилась реформаторская церковь Летающего Макаронного Чудища3'. Я сделал эти отступления, чтобы показать: несмотря на то что по поводу существования или отсутствия названных объектов нельзя сделать бесспорного вывода, никому и в голову не при­дет считать возможность их существования равновероятной возможности их вымысла. По идее Рассела, ответственность за приведение доказательств несут верующие, а не скептики. Я же хочу добавить, что вероятность существования чайника (Макаронного Чудища/Эсмеральды и Кейта/единорога и т. п.) отнюдь не равняется вероятности их отсутствия.

Ни один здравомыслящий человек не допустит, чтобы факт недоказуемости вымысла летающих чайников и фей послужил решающим доводом в важном споре. Мы не считаем себя обя­занными тратить время на опровержение мириад вымыслов, порожденных богатством фантазии. Когда меня спрашивают о моих атеистических убеждениях, я всегда с удовольствием отвечаю, что собеседник сам является атеистом в отноше­нии Зевса, Аполлона, Амона Ра, Митры, Ваала, Тора, Одина, Золотого тельца и Летающего Макаронного Чудища. Просто я добавил в этот список еще одного бога.

Все мы склонны проявлять скептицизм, или, попросту, неверие, но в отношении единорогов, фей, греческих, рим­ских, египетских и варяжских богов в наши дни это уже и не нужно. А в отношении бога Авраама — нужно, потому что большое количество наших соседей по планете продолжают глубоко верить в его существование. Из примера с чайни­ком Рассела очевидно, что распространенность веры в бога по сравнению с верой в небесные чайники не снимает ответствен­ности за приведение логических доказательств, хотя иногда, для удобства, ее пытаются переадресовать. В невозможности абсолютного доказательства отсутствия бога нет ничего стран­ного и необычного хотя бы потому, что невозможно с полной

 

вероятностью доказать отсутствие чего угодно. Важнее не то, можно ли доказать отсутствие бога (нельзя), а то, насколько велика вероятность его бытия. Это совершенно другой вопрос. Одни недоказанные вещи гораздо менее вероятны с рацио­нальной точки зрения, чем другие. Почему бы не проанали­зировать вероятность существования бога? Несомненно, факт невозможности доказательства присутствия или отсутствия бога не делает эти варианты равновероятными. Совсем, как мы увидим, наоборот.

 

NOMA

 

ПОДОБНО ТОМУ КАК ТОМАС ГЕКСЛИ ИЗ КОЖИ вон лез, стараясь угодить в категорию беспри­страстных агностиков, расположенную посе­редине приведенной семиступенчатой шкалы, теисты предпринимают аналогичный маневр с аналогичными намерениями, но двигаясь с другой стороны. Теолог Алистер Макграт в книге "Бог Докинза: гены, мемы и происхождение жизни" постарался добиться именно этого. Похоже, что вслед за замечательно точным описанием моей научной деятельности единственным его возражением был бесспорно справедливый, но позорно слабый аргумент о том, что стопроцентно доказать отсутствие бога нельзя. Читая Мак-грата, я испещрил пометкой "чайник" поля многих страниц. Снова вспоминая Гексли, Макграт утверждает: "Утомившись безнадежно категоричными, не имеющими достаточных фак­тических оснований высказываниями как теистов, так и атеи­стов, Гексли провозгласил, что вопрос о боге решить научными методами невозможно".

Далее Макграт аналогичным образом цитирует Стивена Джея Гулда: "Хочу повторить своим коллегам, в стомиллион­ный раз (будь то студенческие споры или ученые трактаты): наука просто не в состоянии (основываясь на принятых мето­дах) вынести решение о том, возможно ли, что бог управляет природой. Мы не подтверждаем и не отрицаем этого: как ученые, мы просто не можем высказывать об этом мнение". Несмотря на уверенный, почти нравоучительный, тон заявле-

 

ния Гулда, какие аргументы он приводит в его подтверждение? Почему мы, ученые, не можем высказывать мнение о боге? И почему чайник Рассела или Летающее Макаронное Чудище не защищены от нашей критики подобным же образом? Ниже я собираюсь продемонстрировать, что Вселенная под управле­нием творца сильно отличалась бы от Вселенной без такого попечителя. Почему же этот вопрос не является научным?

Гулд умеет выходить сухим из воды с неподражаемым искусством, что и продемонстрировал в одной из своих наи­менее удачных книг "Скалы вечные". В ней он ввел в оборот термин NOMA (от "nonoverlapping magisteria" — "разносуще-ствующие круги"):

Магистериум, или сфера влияния, науки охватывает эмпириче­скую область: из чего состоит Вселенная (факт) и почему она устроена таким образом (теория). В область религии входят вопросы всеобщего смысла и моральных ценностей. Эти области не перекрываются и не охватывают все возможные темы иссле­дований (например, есть еще область искусства и смысл кра­соты). Обращаясь к известному изречению, наука определяет век (возраст) скал, а религия скалы веков; наука изучает строение горних высей, а религия дорогу к ним.

Звучит здорово, пока не начнешь размышлять поглубже. Что это, например, за вопросы всеобщего смысла, господствовать над которыми приглашают религию, а науке советуют почти­тельно снять шляпу и удалиться?

Замечательный кембриджский астроном Мартин Риз, которого я уже упоминал, начинает свою книгу "Наша кос­мическая обитель" двумя вопросами — кандидатами в катего­рию всеобщего смысла и дает NOMA-ответ. "Наиглавнейшая загадка — почему все вообще существует. Что вдохнуло жизнь в уравнения и организовало на их основе Вселенную? Однако эти вопросы выходят за рамки научных: они принадлежат

 

сфере философии и теологии". Я бы поправил, что если они выходят за рамки науки, то и теологам тут точно делать нечего (не думаю, что философы поблагодарят Мартина Риза за сва­ливание их в одну кучу с теологами). Рассуждая дальше, я бы задал вопрос: а в каком смысле теологи вообще имеют свою сферу влияния? До сих пор не могу не улыбнуться, вспоминая реплику директора моего оксфордского колледжа. Молодой теолог подал заявление на исследовательскую стипендию, и, просматривая его докторские тезисы по христианской теоло­гии, директор не преминул заметить: "У меня есть серьезные сомнения, существует ли этот предмет вообще".

Какие специальные знания, недоступные ученым, могут теологи привнести в решение сложных космологических вопросов? В другой своей книге я приводил слова оксфорд­ского астронома, который, когда я задал ему один из этих сложных вопросов, ответил: "А-а, здесь мы выходим за рамки науки. Позвольте передать вас в руки моего старого доброго друга-священника". У меня не хватило остроумия тогда парировать и ответить, как я написал позднее: "Но почему священник? Почему не садовник, не повар? Почему ученые с таким робким почтением относятся к притязаниям теоло­гов на экспертное знание по вопросам, в которых теологи безусловно имеют не больше квалификации, чем сами уче­ные?"

Часто повторяют избитую фразу (и, в отличие от многих избитых фраз, она неверна) о том, что наука отвечает на вопрос как, но только теология может ответить на вопрос почему. Но что же такое этот вопрос почему? Не каждое начинающе­еся с почему предложение в английском языке является право­мерным вопросом. Почему единорог пустой? На некоторые вопросы отвечать бессмысленно. Какого цвета абстракция? Чем пахнет надежда? Не каждый грамматически правильно составленный вопрос имеет смысл и заслуживает серьезного внимания. И даже если вопрос — настоящий и наука не может

 

на него ответить, это не означает, что религия сможет это сде­лать.

Вероятно, некоторые глубокие, значимые вопросы дей­ствительно абсолютно недоступны науке; возможно, квантовая теория уже стучится в двери непостижимого. Но если наука не в состоянии прояснить какие-то важные проблемы, почему мы должны считать, что религии это удастся? Подозреваю, что ни кембриджский, ни оксфордский астрономы не верили всерьез, что теологи действительно обладают уникальным зна­нием, дающим им основу для решения слишком сложных для науки вопросов. Думаю, что и в этом случае астрономы просто изо всех сил старались проявить вежливость: раз уж теологи не могут сказать ничего стоящего о других проблемах, бросим им кость: пусть корпят над вопросами, на которые никто не может ответить, а возможно, и никогда не сможет. Но, в отли­чие от моих друзей-астрономов, я считаю, что и кость им бро­сать незачем. Я до сих пор не вижу причины считать теологию (в отличие от библейской истории, литературы и т. п.) полно­ценным предметом.

Конечно, трудно не согласиться, что авторитет науки в вопросах морали, мягко говоря, легковесен. Но неужели Гулд действительно хочет уступить религии право учить нас, что такое хорошо и что такое плохо? Отсутствие другого претен­дента на источник человеческой мудрости вовсе не означает, что религия имеет право узурпировать роль моралиста. Да и какая именно религия? Та, в которой нас воспитали? Тогда какой главе какой из книг Библии мы должны отдать пред­почтение — потому что они далеко не единодушны, а неко­торые — в глазах любого порядочного человека — довольно гнусны? Все ли сторонники буквального толкования Библии достаточно ее читали и знают, что за супружескую измену, сбор хвороста в субботу и непослушание родителям полагается смертная казнь? Если мы (вслед за большинством просвещен­ных современных приверженцев) откажемся от Второзакония

 

и Левита, то на основе каких критериев нам следует решать, каких моральных законов придерживаться? Или нужно поко­паться в обилии мировых религий и выбрать ту, мораль кото­рой нас устраивает? Тогда, опять же, на основе каких крите­риев делать выбор? И если у нас уже имеется собственный независимый критерий для оценки моральных достоинств различных религий, может быть, стоит обойтись без посред­ника и самостоятельно заняться рассмотрением моральных проблем? Я вернусь к этим вопросам в главе 7-

Я просто не верю, что многое из сказанного Гулдом в "Ска­лах вечных" утверждается им всерьез. Как я уже говорил, нам всем приходилось в жизни из кожи вон лезть, чтобы оказаться приятными недостойному, но влиятельному собеседнику, и, мне думается, Гулд повинен именно в этом. Могу предполо­жить, что чересчур далеко идущее заявление о неспособно­сти науки ничего сказать о существовании бога он включил намеренно: "Мы не можем ни подтвердить, ни опровергнуть; мы, как ученые, просто не можем высказываться по этому вопросу". Звучит как самый постоянный, неизменный агно­стицизм — ППА. Данное заявление предполагает, что наука не в силах даже оценить вероятность того или иного ответа на поставленный вопрос. Это широко распространенная ошибка, непрестанно повторяемая многими, но, подозреваю, про­думанная до конца лишь единицами; в ней явно проявляется то, что я называю "нищетой агностицизма". Гулд, кстати, по убеждениям — агностик, и не беспристрастный, а фактически склоняющийся к атеизму. На основе чего он придерживается таких взглядов, если о существовании бога сказать ничего нельзя? Согласно гипотезе бога, в нашей реальности помимо нас обитает сверхъестественное существо, сотворившее Все­ленную и — по крайней мере во многих вариантах гипотезы — продолжающее ее поддерживать и даже вмешивающееся в ее работу посредством совершения чудес, которые являются вре­менным нарушением его собственных, абсолютно непрелож-

 

ных для других, законов природы. Один из ведущих англий­ских теологов, Ричард Суинберн, очень четко высказался по этому поводу в своей книге "Есть ли бог?":

Теисты считают, что бог имеет силу создавать, поддерживать или уничтожать все что угодно большое или малое. Он также может двигать объекты или совершать другие действия... Он может заставить планеты двигаться так, как они движутся согласно законам Кеплера, или заставить порох взрываться, когда мы подносим к нему спичку; либо он может заставить планеты двигаться совершенно по-другому и химические вещества взры­ваться или не взрываться при условиях, совершенно отличных от тех, что определяют их поведение в настоящее время. Бог не огра­ничен законами природы; он создает их и, если захочет, может их изменить или временно отменить.

Как просто, не правда ли? Что бы это ни было, это никак не NOMA. И что бы ни говорили ученые, соглашающиеся с идеей "разносуществующих кругов", нельзя не признать, что Вселенная, в которой присутствует сверхъестественный мыслящий создатель, очень сильно отличается от Вселенной, в которой его нет. Принципиальное различие между двумя гипотетическими Вселенными исключительно велико, даже если его и нелегко проверить на практике. И оно разрушает убаюкивающе-соглашательскую позицию о том, что наука не должна высказываться по поводу претензий религии на основ­ные вопросы бытия. Наличие или отсутствие мыслящего сверхъестественного творца однозначно является научным вопросом, даже если практически на него нет — или пока еще нет — ответа. И это также касается подлинности или лож­ности всех историй о чудесах, при помощи которых религии поражают воображение верующих толп.

Был ли у Иисуса реальный отец, или его мать во время его рождения была девственницей? Вне зависимости от того, сохра-

 

нилось ли для решения этого вопроса достаточно доказательств, он тем не менее продолжает быть строго научным вопросом, на который теоретически можно дать однозначный ответ: да или нет. Поднял ли Иисус Лазаря из гроба? Ожил ли он сам через три дня после распятия? На каждый из этих вопросов имеется ответ, и вне зависимости от того, можем ли мы в настоящее время его получить на практике, это ответ строго научный. Методы дока­зательства, которые мы бы использовали, получи мы вдруг (что, конечно, маловероятно) неоспоримые факты, были бы совер­шенно и полностью научными. Хочу пояснить свою точку зре­ния следующим образом: представьте, что благодаря какому-то необычному стечению обстоятельств медицинские археологи заполучили образец ДНК, подтверждающий, что у Иисуса дей­ствительно не было биологического отца. Насколько вероятно, что защитники веры, пожав плечами, заявят что-нибудь вроде: "Ну и что? Научные доказательства не имеют ничего общего с теологическими проблемами. Другой магистериум! Мы зани­маемся только вопросами общего порядка и моральными цен­ностями. Ни ДНК, ни любые другие научные доказательства никоим образом не могут повлиять на окончательные выводы наших дискуссий".

Сама мысль о такой реакции кажется смешной. Можно поспорить на что угодно, что, появись подобные научные доказательства, они будут подхвачены и превознесены до небес. Гипотеза NOMA популярна только потому, что доказательств в пользу гипотезы бога не существует. Стоит обнаружиться малейшей крупице доказательств, подтверждающих религи­озные верования, сторонники веры незамедлительно отшвыр­нут гипотезу NOMA. Если исключить изощренных теологов (да и они не упускают случая для привлечения паствы, чтобы попотчевать неискушенных историями о чудесах), подозреваю, что у многих людей так называемые чудеса служат основной причиной религиозности; а чудеса, по определению, нару­шают научные принципы.

 

С одной стороны, римско-католическая церковь пытается иногда придерживаться гипотезы NOMA, но, с другой сто­роны, совершение чуда является необходимым требованием причисления к лику святых. Покойный король Бельгии может удостоиться святости благодаря упорному противодействию абортам. В настоящее время ведутся тщательные поиски дока­зательств того, что молитвы, обращенные к нему после его кон­чины, вызвали чудесное исцеление. Я не шучу. Это именно так, и его история типична для многих святых. Думаю, что пред­ставителей более искушенных церковных кругов такие занятия вгоняют в краску. Однако вопрос, почему круги, достойные эпитета искушенных, продолжают оставаться в лоне церкви, является таинством не менее глубоким, чем многие другие вопросы, над которыми кропотливо трудятся теологи.

Столкнувшись с историями о чудесах, Гулд, по-видимому, парировал бы их следующим образом. Гипотеза NOMA, видите ли, — это двусторонняя сделка. Как только религия пересекает границу и, расположившись на поле науки, начи­нает разглагольствовать о чудесах, она теряет покровительство Гулда, и amicabilis concordia — дружеское согласие — наруша­ется. Заметьте, однако, что опекаемую Гулдом, лишенную чудес религию не признает большая часть занимающей церковные скамьи или молельные коврики паствы. Их такая религия порядком разочарует. Перефразируем размышления Алисы, заглянувшей в книгу сестры, до того как она попала в Зазер­калье: "Зачем нужен бог, если он не делает чудес и не отве­чает на молитвы?" Вспомните остроумное определение гла­гола "молиться", данное Амброзом Бирсом: "Просить отмены законов Вселенной в пользу одного признающегося в своей ничтожности просителя". Некоторые верующие спортсмены считают, что бог помог им одержать верх над соперниками, не менее достойными, казалось бы, его покровительства. Некото­рые водители верят, что бог придержал для них парковочное место, очевидно обидев при этом кого-то другого. Такого рода

 

теизм распространен досадно широко, и вряд ли его сторон­ники пожелают прислушиваться к логическим (поверхностно) доводам гипотезы NOMA.

Тем не менее давайте последуем за Гулдом и сведем рели­гию до безынициативного минимума: исключим из нее чудеса, личные переговоры с богом, фокусничанье с законами физики, покушения на территорию науки. У нас остается лишь уве­ренность деистов в том, что было вмешательство в начальное устройство Вселенной, из которого со временем появились во всем своем многообразии звезды, химические элементы, пла­неты и возникла жизнь. Уж теперь-то мы сможем аккуратно разделить науку и религию? С такой, более скромной и непри­тязательной, религией гипотеза NOMA ужиться в состоянии?

Возможно, вы полагаете, что это так. Я же считаю, что даже такой не вмешивающийся в ход событий бог, безусловно менее жестокий и нелепый, чем бог Авраама, продолжает, если к нему хорошенько присмотреться, подпадать под определе­ние научной гипотезы. Хочу повторить: Вселенная, в которой мы — единственные, не считая других существ, медленно эво­люционирующих к разумности, очень сильно отличается от Вселенной, изначально созданной по проекту разумным твор­цом, ответственным за само ее существование. Согласен, что на практике может оказаться нелегко выявить различие между этими двумя Вселенными. Тем не менее между гипотезой разум­ного создателя и единственной известной альтернативой — постепенной эволюцией в широком смысле — имеются чрез­вычайно специфические, уникальные для каждой гипотезы различия. Они делают данные гипотезы практически несовме­стимыми. Эволюция, как никакая другая теория, объясняет существование организмов, вероятность появления которых иначе была бы настолько ничтожной, что ею можно прене­бречь. И данное заключение, как я покажу в главе 4, практиче­ски уничтожает гипотезу бога.

 

Великий молельный эксперимент

 

ЗАБАВНЫМ, ХОТЬ И НЕМНОГО ЖАЛКИМ, ИССЛЕДО-ванием в области чудоведения является великий молельный эксперимент: помогают ли молитвы за пациентов их выздоровлению? Верующие повсе­местно — как поодиночке, так и в храмах — молятся за больных. Впервые научный анализ эффективности воздей­ствия молитвы на людей был проведен двоюродным братом Дарвина Фрэнсисом Гальтоном. Он отметил, что каждое вос­кресенье во всех английских церквях все прихожане возносят совместную молитву за здравие королевской семьи. Уж они-то наверняка должны иметь необычайно крепкое здоровье по сравнению с нами — простыми смертными, за которых перед богом просят только наши родные и близкие*. Рассмотрев факты, Гальтон не обнаружил этому никаких статистических подтверждений. В любом случае подозреваю, что он прово­дил свое исследование в шутку, так же, как и когда молился на разных случайно выбранных участках поля, чтобы проверить, ускорится ли на них рост травы (не ускорился).

Совсем недавно физик Рассел Станнард (один из трех наи­более известных верящих в бога английских ученых) поддер­жал проведение эксперимента, финансированного, конечно же, Фондом Темплтона и имеющего целью проверить предпо-

Когда в моем оксфордском колледже назначили нового, уже цитированного выше директора, все члены ученого совета вместе пили за его здоровье три вечера под­ряд. На третьем обеде в ответном тосте он деликатно заметил: "Я уже чувствую себя гораздо лучше".

 

ложение, что молитва о болящих способствует их выздоров­лению36.

Подобные эксперименты — для обеспечения полной бес­пристрастности — должны проводиться вслепую (со слу­чайным распределением участников), и это условие строго соблюдалось. Пациенты в абсолютно случайном порядке были разбиты на экспериментальную (субъекты молитвы) и кон­трольную (отсутствие молитвы) группы. Ни пациенты, ни их доктора и медсестры, ни проводящие эксперимент сотрудники не знали, о каком пациенте воздаются молитвы, а о каком — нет. Возносящим молитвы верующим было нужно знать имена тех, о ком они молились: иначе как можно было бы утверждать, что они молятся именно за них, а не за кого-либо другого? Но им сообщили только имя и первую букву фамилии паци­ента. Чтобы не перепутать больничную койку, богу, очевидно, достаточно и этого.

Сама идея проведения подобного эксперимента довольно смехотворна, и, конечно, проект не замедлил получить изряд­ную долю насмешек. Комик Боб Ньюхарт, насколько я знаю, не включил его в свои пародии, но представляю, что бы он из него сделал:

Что ты вещаешь, Господи? Не можешь исцелить меня, потому что я в контрольной группе?.. Значит, молитв моей тетушки не хватает. Но, Господи, а г-н Эванс с соседней койки... что ты ска­зал, Господи, не расслышал?.. Г-н Эванс получает тысячу молитв в день? Но, Господи, у г-на Эванса и стольких знакомых-то нет... А, они называют его просто Джон Э. Но, Господи, откуда ты знаешь, что они не имеют в виду Джона Эллсворти?.. А-а, ты выяснил, о каком Джоне Э. идет речь, ты ведь всезнающий. Но, Господи...

Героически перенося насмешки, группа исследователей про­должала доблестно осваивать 2,4 миллиона американских дол-

 

ларов, полученных от Фонда Темплтона, руководил ими доктор Герберт Бенсон, кардиолог из расположенного под Бостоном Медицинского института духа и тела (Mind/Body Medical Institute). Ранее, в коммюнике издательства "Темплтон", док­тор Бенсон заявил: "Количество доказательств эффективности молитв о помощи в медицинской практике все увеличивается". Ну что ж, можно не сомневаться, что эксперимент — в надеж­ных руках и вряд ли провалится из-за скептицизма экспери­ментатора. Доктор Бенсон и его группа обследовали в шести больницах 1802 пациента, перенесших операцию коронарного шунтирования. Больных разделили на три группы. За больных 1-й группы возносились молитвы, но они об этом не знали. За больных 2-й группы (контрольной) молитвы не возноси­лись, и они также об этом не знали. За больных з-й группы молились с их ведома. По результатам состояния больных 1-й и 2-й групп определялась эффективность молитвы о помощи. Состояние больных з-й группы свидетельствовало о возмож­ных психосоматических воздействиях на пациентов знания о том, что за них молятся.

Моление проводилось паствой трех церквей: в Миннесоте, Массачусетсе и Миссури; все три церкви — на значительном расстоянии от трех больниц. Как уже говорилось, молящиеся знали только имя и первую букву фамилии того пациента, за которого они молились. Научные эксперименты принято проводить с максимально возможной степенью стандартиза­ции, поэтому всех молящихся попросили включить в молитву фразу "об успешной операции и быстром выздоровлении без осложнений".

Опубликованные в апреле гооб года в "Американском кар­диологическом журнале" результаты не оставляют сомнений. Состояние больных, за которых возносились молитвы, ничем не отличалось от состояния больных, за которых молитвы не возносились. Какой сюрприз! Имелось различие в состоянии тех, кто знал, что о них молятся, и пациентов из обеих групп,

 

которые об этом не знали, — но и оно оказалось обратным ожиданию. У больных, знающих, что о них возносят молитвы, обнаружилось значительно больше осложнений, чем у тех, кто об этом не знал. Уж не проявление ли это кары господа, обиженного такой идиотской затеей? Более вероятно, что пациенты — субъекты молитв оказались подвержены, в силу осведомленности, дополнительному стрессу — "актерскому беспокойству", как называют его исследователи. Один из уче­ных, доктор Чарльз Бетея, объяснил: "Возможно, они тревожи­лись: неужели я настолько болен, что нужно вызывать команду молельщиков?" Кого удивит, если страдающие послеопераци­онными осложнениями по вине экспериментальных молитв пациенты, взращенные в современном сутяжном обществе, подадут на Фонд Темплтона в суд с требованием компенса­ции?

Как и ожидалось, вышеописанное исследование вызвало нарекания теологов, обеспокоенных, скорее всего, возможно­стью насмешек, которые оно вызовет. Комментируя после про­вала эксперимента его результаты, оксфордский теолог Ричард Суинберн объявил его неправомерным на основе того, что бог отвечает только на молитвы, возносимые по важному поводу37. Молитва о человеке, возносимая только потому, что на него случайно пал выбор в проводимом вслепую эксперименте, не считается важным поводом. Бог сумел это раскусить. Что ж, я именно это имел в виду в приписанной Бобу Ньюхарту юмо­реске, и Суинберн имеет полное право использовать аналогич­ный аргумент. Но другие мысли из статьи Суинберна таковы, что сатира тут становится неуместной. Не впервые пытается он оправдать страдания в мире, где господствует бог:

Страдание позволяет мне проявить мужество и терпение. Вам оно дает возможность продемонстрировать благожелатель­ность, облегчить мои муки. А общество имеет шанс выбрать, куда лучше инвестировать деньги для облегчения того или иного

 

страдания... Хотя добрый Господь скорбит о наших мученьях, его более всего заботит, чтобы мы научились проявлять терпение, сострадание и щедрость и таким образом приблизились к святому идеалу. Некоторым людям просто необходимо заболеть для их же собственного блага, а некоторым нужно болеть, чтобы другие могли сделать важный выбор. Только таким образом некоторых можно заставить сделать серьезный выбор касательно собствен­ной личности. Для других болезнь может оказаться не настолько важной.

Такая извращенная и порочная аргументация, присущая тео­логическому рассудку, вызывает в памяти одну телевизион­ную дискуссию, в которой я участвовал вместе с Суинберном и еще одним оксфордским коллегой — профессором Питером Аткинсом. В какой-то момент Суинберн пытался оправдать геноцид евреев тем, что они получили замечательную возмож­ность продемонстрировать мужество и благородство. Питер Аткинс яростно прорычал: "Чтоб тебя черти побрали"".

Ниже в статье Суинберна находим другой типичный при­мер теологических рассуждений. Он справедливо полагает, что, если бы бог захотел продемонстрировать свое существо­вание, он нашел бы для этого способ получше, чем неболь­шое изменение статистических данных между результатами экспериментальной и контрольной групп кардиологических пациентов. Если бог есть, то, пожелай он нас в этом убедить, он "наполнил бы мир сверхчудесами". И тут следует перл: "Но уже и так имеется довольно большое количество доказа­тельств существования бога, а их избыток может пойти нам во вред". Может пойти нам во вред! Только подумайте. Слишком большое количество доказательств может пойти нам во вред.

* Из предназначенной для трансляции версии эту перепалку вырезали. Типичность заявления Суинберна для теологических рассуждений подтверждается его сходным комментарием о Хиросиме в книге "Существование бога" (2004) на с. 264: "Пред­ставьте, что от атомной бомбы в Хиросиме сгорело на одного человека меньше. Было бы меньше повода для проявления мужества и сострадания..."

 

Ричард Суинберн — недавно вышедший на пенсию предста­витель одной из самых престижных теологических кафедр в Англии, член совета Британской академии. Если вам нужен теолог, то вряд ли найдете лучше. Если вам нужен теолог.

После провала эксперимента его осудил не только Суин­берн. Преподобному Реймонду Дж. Лоренсу в "Нью-Йорк тайме" щедро предоставили место рядом с редакционной статьей, чтобы он объяснил, почему уважаемые религиозные деятели "вздохнут с облегчением, поскольку свидетельств эффективности молитвы о помощи обнаружено не было"38. Интересно, изменил бы он свое мнение, если бы эксперимент Бенсона доказал обратное? Может быть, и нет, но уверяю вас, что множество пасторов и теологов изменили бы. Из статьи преподобного Лоренса запомнилось, главным образом, одно откровение: "Недавно коллега рассказал мне о набожной, хорошо образованной женщине, обвиняющей врача своего мужа в профессиональной некомпетентности. В последние дни жизни мужа, заявила она, врач не потрудился молиться о нем".

Другие теологи присоединились к хору скептиков с пози­ции NOMA-гипотезы, уверяя, что изучение молитв подоб­ными методами — пустая трата денег, потому что сверхъесте­ственные влияния, по определению, научным исследованиям не поддаются. Но, как правильно отметил, выделяя средства на эксперимент, Фонд Темплтона, предполагаемый эффект молитвы о помощи, по крайней мере в принципе, попадает в сферу исследований науки. Строгий эксперимент провести было можно, и он состоялся. Результат мог оказаться положи­тельным. Но допускаете ли вы мысль, что кто-нибудь из при­верженцев религии отказался бы признавать выводы на том основании, что научные результаты не имеют ничего общего с вопросами религии? Конечно, нет.

Без слов ясно: отрицательные результаты не пошатнут убеждений правоверных. Боб Барт, духовный глава молельной

 

миссии Миссури, откуда исходила часть экспериментальных молитв, заявил: "Верующий скажет вам, что, хотя это иссле­дование и представляет интерес, мы молимся уже давно, и мы видели, что молитвы приносят плоды, мы знаем, что они рабо­тают и что изучение молитв и духовного опыта еще только начинается". Ну да, конечно: мы знаем, что, согласно нашей вере, молитва приносит плоды, так что, если доказательств получить не удается, будем корпеть дальше, пока не удастся добиться желаемого.

 

Эволюционная школа имени Невилла Чемберлена

 

ВОЗМОЖНО, ДЛЯ УЧЕНЫХ, ПОДДЕРЖИВАЮЩИХ ГИ-потезу NOMA — о неуязвимости гипотезы бога пе­ред лицом науки, — косвенным побуждением явля­ется особенность американского политического климата с нависшей угрозой популярного креа­ционизма. В некоторых областях Соединенных Штатов наука подвергается нападкам умело организованной, обладающей крепкими политическими связями и, главное, щедро финанси­руемой оппозиции; в такой ситуации преподавание эволюции находится на переднем крае борьбы. Опасения ученых здесь вполне понятны — финансирование исследований по большей мере осуществляется правительством, поэтому избранным на руководящие должности чиновникам приходится давать разъ­яснения не только информированным, но зачастую предубеж­денным и невежественным местным избирателям. В ответ на угрозы возник союз разных групп по защите эволюции, наи­более заметным участником которого стал Национальный центр научного образования (НЦНО) во главе с неутомимым борцом за науку Юджином Скоттом, недавно выпустившим книгу "Эволюция против креационизма". Одной из главных политических задач НЦНО является привлечение внимания к проблеме и работа с теми верующими, которые придержи­ваются более "разумных" религиозных убеждений и считают, что эволюция не противоречит их взглядам (а порой даже каким-то странным образом подтверждает их). Союз защиты эволюции пытается вести диалог именно с этими, довольно

 

широкими, кругами церковных деятелей, теологов и неорто­доксальных верующих, недовольных креационизмом, который, по их мнению, подрывает репутацию религии. И чтобы такой диалог состоялся, они изо всех сил цепляются за гипотезу NOMA и убеждают своих религиозных партнеров, что наука совершенно безопасна для них, потому что она не имеет ника­кого отношения к утверждениям религии.

Еще одним светочем направления, которое мы по праву можем назвать "Эволюционной школой имени Невилла Чем-берлена", является философ Майкл Руз. Руз яростно сражался против креационизма39, как на бумаге, так и в судах. Он счи­тает себя атеистом, но в напечатанной в "Плейбое" статье заявляет:

Почитателям науки нужно признать, что враги наших вра­гов наши друзья. Частенько сторонники эволюции не жалеют сил, бичуя потенциальных союзников. Особенно это относится к неверующим эволюционистам. Атеисты тратят больше уси­лий на схватки с симпатизирующими им христианами, чем с креа­ционистами. Когда папа Иоанн Павел и опубликовал письмо, признающее правильность дарвинизма, Ричард Докинз в ответ просто-напросто заявил, что папа ханжа, что он не может высказать свое искреннее мнение о науке и что он, Докинз, пред­почитает иметь дело с честными фанатиками.

Я понимаю, насколько удобно и привлекательно для Руза с чисто тактической точки зрения поверхностное сравнение с борьбой против Гитлера: "Уинстону Черчиллю и Франклину Рузвельту не нравились Сталин и коммунизм, но, сражаясь против Гитлера, они понимали, что им придется сотрудничать с Советским Союзом. И сторонникам эволюции также нужно объединить усилия в борьбе с креационизмом". Однако я ско­рее встану на сторону моего чикагского коллеги, генетика Джерри Койна, заметившего, что Руз

 

...упустил из виду сущность разногласия. Это не просто борьба эволюционизма против креационизма. Для таких ученых, как Докинз и Уилсон (Э. О. Уилсон, знаменитый гарвардский био­лог. — Р. Д.), настоящая схватка идет между рационализмом и суевериями. Наука это одна из форм рационализма, а рели­гия наиболее распространенная форма предрассудков. Креацио­низм для них лишь одна из личин более опасного врага: религии. Религию без креационизма можно представить, а креационизм без религии не существует*0.

Меня с креационистами объединяет то, что, в отличие от "Школы имени Чемберлена", я, как и они, терпеть не могу увер­ток, свойственных гипотезе NOMA с ее разделением интересов. Креационистами при этом движет отнюдь не уважение к зеле­ным просторам науки, для них нет большего удовольствия, чем потоптаться на них своими грязными сапожищами. И подлых приемов им не занимать. В ходе проводимых в американском захолустье судебных разбирательств представляющие креацио­нистов юристы специально выискивают эволюционистов, не скрывающих своих атеистических убеждений. По собствен­ному опыту знаю, что мое имя использовали подобным обра­зом. Это очень действенный прием, потому что среди выбран­ных наугад присяжных весьма вероятно присутствуют господа, которым с детства внушали, что атеисты — демоны во плоти, мало отличающиеся от педофилов и "террористов" (совре­менная разновидность ведьм Салема или "комми" эпохи Мак-карти). Любой представляющий креационистов юрист, вызвав меня для дачи показаний, одним махом завоевал бы симпатии присяжных, задав мне один-единственный вопрос: "Повлияло ли знакомство с теорией эволюции на ваше решение стать ате­истом?" Мне придется ответить утвердительно, и присяжные тут же от меня отвернутся. С юридической же точки зрения правильным ответом для неверующего является следующий: "Мои религиозные убеждения или отсутствие таковых — это

 

мое личное дело; они никоим образом не связаны с данным судебным процессом и с моей научной работой". Но я не мог бы так ответить, не кривя при этом душой, а почему -— объ­ясню в главе 4-

Журналистка из газеты "Гардиан" Мадлен Бантинг напи­сала статью, озаглавленную "Почему сторонники "разумного замысла" благодарят бога за Ричарда Докинза"41. Похоже, она не обсуждала содержание ни с кем, кроме Майкла Руза, — ста­тья вполне могла бы выйти из-под его пера. В ответ Дэн Ден-нет удачно процитировал дядюшку Римуса:

Мне показалось забавным, что два англичанина Мадлен Бан­тинг и Майкл Руз попались на одну из самых широкоизвестных в американском фольклоре уловок ("Почему сторонники "разум­ного замысла" благодарят бога за Ричарда Докинза", iy марта). Когда Братцу Лису удается наконец поймать Братца Кролика, тот начинает умолять: "Пожалуйста, ну пожалуйста, делай со мной что хочешь, только не бросай меня в этот терновый куст!" где он и оказывается через минуту в полной безопас­ности благодаря глупости Лиса. Когда американский математик и теолог Уильям Дембски колко поздравляет Ричарда Докинза с успешной работой на пользу теории "разумного замысла", Бан­тинг и Руз принимают это за чистую монету! "Ох, дорогой Бра­тец Лис, твое справедливое утверждение о том, что эволюци­онная биология отвергает идею творца, мешает преподаванию биологии в школах, потому что это нарушит принцип разделения религии и государства". Что ж, пожалуй, нужно заодно пересмот­реть и физиологию, отрицающую возможность непорочного зача­тия. ..4!

':" То же самое можно сказать и о статье "Столкновение космологии" уважаемой (и обычно лучше информированной) журналистки Джудит Шулевиц, напечатан­ной в газете "Нью-Йорк тайме" от 22 января гооб г. Первой военной заповедью генерала Монтгомери было: "Не нападай на Москву". Возможно, в качестве пер­вой заповеди научного журнализма стоит принять: "Помимо Майкла Руза спроси у кого-нибудь еще".

 

Данный вопрос, включая еще одну, независимо проведенную аналогию с попавшим в терновый куст Братцем Кроликом, подробно рассматривается биологом П. 3. Майерсом на стра­ницах его остроумного блога "Фарингула"43.

Я не обвиняю коллег из миротворческого лагеря огульно в нечестности. Возможно, они искренне верят в гипотезу NOMA, хотя у меня и закрадывается сомнение в том, что они тщательно ее рассмотрели и что им удалось разрешить прису­щие ей внутренние противоречия. В данный момент не стоит углубляться дальше, но желающим понять всю подоплеку появ­ляющихся в печати высказываний ученых по религиозным вопросам необходимо учитывать политическую обстановку — бушующие в современной Америке, с трудом поддающиеся воображению культурологические битвы. Далее в этой книге я еще коснусь миротворчества — аналогичного NOMA-гипотезе. А сейчас хочу вернуться к агностицизму и попытке сократить область неведомого, значительно сократить долю неуверенности в вопросе присутствия/отсутствия бога.

 

Зеленые человечки

 

ПРЕДСТАВИМ,ЧТОВПРИТЧЕБЕРТРАНАРАССЕЛА говорится не о небесном чайнике, а о суще­ствовании во Вселенной иной жизни — если вы помните, Саган отказался об этой проблеме "думать нутром". Опять же, мы не можем сто­процентно доказать отсутствие такой жизни, и единственно разумной позицией в этом вопросе остается агностицизм. Но в данном случае нет оснований отбрасывать гипотезу в сто­рону как пустую. На основе имеющихся неполных данных можно провести интересную дискуссию, составить перечень доказательств, увеличивающих нашу уверенность в том или ином выводе. Если бы правительство потратило огромные средства на сооружение дорогих телескопов с единственной целью поиска небесных чайников, мы бы немедленно возму­тились. Однако ни у кого не вызывают возмущения расходы в рамках программы SETI (Search for Extraterrestrial Intelli­gence*) на сканирование космоса радиотелескопами в надежде обнаружить посланный разумными инопланетянами сигнал.

Хочу выразить солидарность с позицией Карла Сагана, отвергающего "нутряное чутье" в вопросе о существовании внеземной жизни. Однако трезвое определение (данное Сага­ном) условий, необходимых для оценки вероятности такого события, вполне осуществимо. Вначале у нас в руках может оказаться всего лишь перечень неразрешенных вопросов, как

* Поиск внеземного разума (англ.).

 

в знаменитом уравнении Дрейка, которое, по словам Пола Дейвиса, есть просто совокупность вероятностей. Согласно данному уравнению, для того чтобы оценить количество неза­висимо возникших цивилизаций, существующих во Вселен­ной, нужно перемножить семь величин. В их число входит количество звезд, количество у каждой звезды планет с похо­жими на земные условиями и вероятности разнообразных событий, которые я не буду здесь описывать подробно, потому что только хочу отметить, что значение всех этих величин неизвестно или оценивается с приближениями огромного порядка. Произведение такого количества неизвестных или почти неизвестных величин — предполагаемое число внезем­ных цивилизаций — имеет такую колоссальную погрешность, что в данном вопросе представляется разумным или даже необ­ходимым занять позицию агностицизма.

Некоторые величины уравнения Дрейка сейчас уже известны точнее, чем в 1961 году, когда уравнение появилось. В то время нам была известна только наша Солнечная система с вращающимися вокруг центральной звезды планетами, включая близкие аналогичные спутниковые системы Юпи­тера и Сатурна. Лучшие оценки количества планетных систем во Вселенной базировались на теоретических моделях и на неформальном "принципе заурядности" (памяти о горьких исторических уроках Коперника, Хаббла и других): из того, что мы обитаем на планете, вовсе не следует, что она является чем-то необычайным. К сожалению, "принцип заурядности" в свою очередь выхолащивается "антропным принципом" (см. главу 4): если наша Солнечная система действительно един­ственная в своем роде во Вселенной, то нам, как осмысливаю­щим данный вопрос существам, пришлось бы жить именно в ней. Сам факт нашего существования задним числом может подтверждать, что мы обитаем в очень незаурядном мире.

Современный постулат о многочисленности солнечных систем базируется уже не на принципе заурядности, а на полу-

 

ченных опытным путем данных. Спектроскоп — карающая длань, разрушившая позитивизм Конта, — помог нам и здесь. Наши телескопы недостаточно сильны, чтобы непосредственно наблюдать вращающиеся вокруг звезд планеты. Однако поло­жение звезд меняется под воздействием гравитационного при­тяжения вращающихся вокруг них планет, и при помощи спек­троскопа возможно зафиксировать доплеровское смещение спектра звезды, по крайней мере когда вокруг нее вращается планета крупного размера. На время написания этой книги при помощи данного метода вне Солнечной системы обна­ружено 170 планет, вращающихся вокруг 147 звезд44, но это число, несомненно, увеличится к тому дню, когда моя книга попадет к вам в руки. Пока удается обнаруживать только круп­ные "юпитеры", потому что только "юпитеры" имеют массу, достаточную для смещения звезд в пределах, фиксируемых современными спектроскопами.

Нам удалось улучшить количественную оценку по край­ней мере одной, ранее таинственной, величины уравнения Дрейка. Это позволяет, пусть ненамного, но тем не менее реально снизить агностицизм в отношении окончательного решения уравнения. Нам по-прежнему приходится быть агностиками в вопросе существования жизни на других пла­нетах, но уже чуть в меньшей степени, потому что нам уда­лось немного понизить долю невежества. Наука в состоянии понемногу разъедать агностицизм, опровергая мнение Гексли, который из кожи вон лез, чтобы обосновать непроверяемость гипотезы бога. Я же хочу заявить, что, несмотря на вежли­вое невмешательство Гексли, Гулда и многих других, вопрос существования бога не исключен, принципиально и навеки, из компетенции науки. Подобно вопросу о природе звезд (вопреки мнению Конта) или о присутствии жизни на враща­ющихся вокруг них планетах, наука в состоянии проложить на территории агностицизма по крайней мере вероятностные ходы.

 

Мое определение гипотезы бога включает термины "сверхчеловеческий" и "сверхъестественный". Чтобы понять различие между ними, представьте, что радиотелескоп SETI вдруг обнаружил космический сигнал, бесспорно доказываю­щий, что мы не одни. Кстати, каким, интересно, должен быть сигнал, чтобы убедить нас в том, что он послан разумными существами? Целесообразно подойти к этому вопросу с дру­гой стороны. Какого рода разумный сигнал должны были бы послать мы, чтобы оповестить внеземных слушателей о своем существовании? Ритмическое пульсирование не подойдет. Радиоастроном Джоселин Белл Бурнель, впервые обнаружив­шая пульсары в 1967 году, была настолько поражена периодич­ностью их пульсирования в 1,33 секунды, что в шутку назвала ее LGM-пульсацией (от Little Green Men"). Позднее, в другой точке неба, она нашла еще один пульсар с иной периодично­стью, и гипотеза зеленых человечков была забыта. Метроно-мические ритмы могут производить многие не обладающие разумом объекты — раскачивающаяся ветка, капающая вода, временные задержки в саморегулирующихся контурах обрат­ной связи, вращающиеся небесные тела. В нашей Галактике уже обнаружено больше тысячи пульсаров, и считается, что каждый из них представляет собой быстро вращающуюся нейтронную звезду, излучающую поток радиоволн, подоб­ный лучу проблескового маяка. Трудно представить звезду, оборачивающуюся вокруг оси за считанные секунды (вообра­зите, что наш день продолжается вместо 24 часов 1,33 секунды), но почти все, что мы знаем о нейтронных звездах, поражает воображение. Суть в том, что объяснение феномена пульса­ров уже получено из области обычной физики, а не космиче­ского разума.

Таким образом, простыми пульсирующими сигналами объявить ожидающей Вселенной о нашем присутствии не

Зеленые человечки (англ.).

 

удастся. Часто с этой целью предлагают использовать про­стые числа, потому что трудно вообразить чисто физический процесс, в результате которого получается ряд простых чисел. Теперь представьте, что, либо обнаружив такой ряд, либо каким-нибудь другим путем, SETI получит неоспоримое доказательство наличия внеземного разума, вслед за чем, воз­можно, последует колоссальная передача знаний и опыта, при­мерно как описано в романе Хойла "Андромеда" или Карла Сагана — "Контакт". Как мы на это отреагируем? Преклоне­ние перед этим разумом будет весьма объяснимо, потому что любая способная послать сигнал на такое колоссальное рас­стояние цивилизация, скорее всего, значительно превосходит нашу. Даже если в момент отправки сигнала их цивилизация и не обгоняла по развитию нашу, то, приняв во внимание огромное разделяющее нас расстояние, придется заключить, что ко времени получения нами послания они обогнали нас на тысячелетия (если только раньше не вымерли, что тоже вполне возможно).

Вне зависимости от того, узнаем мы о них или нет, есть реальная вероятность существования внеземных цивилиза­ций — более сверхчеловеческих, чем любые фантазии теоло­гов. Их технические достижения могут казаться нам настолько же сверхъестественными, насколько наши собственные пока­зались бы чудом перенесенному в xxi век средневековому кре­стьянину. Представьте его реакцию на ноутбук, мобильный телефон, водородную бомбу или реактивный лайнер. Артур Ч. Кларк так сформулировал свой Третий постулат: "Любая достаточно развитая технология неотличима от волшебства". Ставшие реальностью благодаря современным технологиям чудеса показались бы древним не менее поразительными, чем разделяющий воды Моисей или идущий по ним Иисус. Обна­руженные программой SETI инопланетяне показались бы нам богами, подобно тому как получали божественные почести (и использовали незаслуженное преклонение на всю катушку)

 

миссионеры, появлявшиеся среди народов каменного века со своими оружием, телескопами, спичками и таблицами, позво­лявшими предсказывать наступление затмений с точностью до секунды.

Чем же тогда эти сверхразумные инопланетяне будут отли­чаться от богов? Почему их достижения можно назвать сверх­человеческими, но не сверхъестественными? По очень важ­ной причине, которая и является основной темой этой книги. Главное различие между богами и богоподобными пришель­цами заключается не в их возможностях, а в их происхожде­нии. Достаточно сложные, чтобы обладать разумом, объекты являются продуктом эволюционного процесса. Какими бы богоравными они ни показались нам при встрече, они не были такими с самого начала. Авторы фантастических рома­нов, например Дэниел Ф. Галой в книге "Поддельный мир", предполагают даже, что мы населяем компьютерную модель, разработанную сверхсверхразумной цивилизацией (и я не могу изобрести этому опровержения). Однако сами экспери­ментаторы тоже должны были откуда-то произойти. Согласно законам вероятности, они не могли просто появиться в один прекрасный миг, не имея за спиной поколений более при­митивных предков. Возможно, они возникли в результате другой (незнакомой нам) формы дарвиновской эволюции: пользуясь терминологией Дэниела Деннета4', какого-то иного "ступенчато-кумулятивного крана", но никак не "небесного крючка". "Небесные крючки" — это магические заклинания богов, неважно каких. Они ничего не объясняют bona fide, и в результате требуется даже больше объяснений, чем без них. "Краны" — это объяснительные механизмы, которые действи­тельно объясняют. Самым главным в истории "краном" явля­ется естественный отбор. С его помощью жизнь от первобыт­ных примитивных организмов вознеслась до поражающих

':' Здесь: добросовестно (лат.).

 

нынче наше воображение головокружительных высот слож­ности, красоты и кажущегося запланированным устройства. Тема главы 4 — "Почему бога почти наверняка нет". Но вна­чале, прежде чем изложить главную причину, заставляющую меня твердо верить в отсутствие бога, я обязан парировать появлявшиеся в ходе истории позитивные доводы в пользу веры.

 

 

 

Глава третья Доказательства существования бога

Профессору теологии в нашем заведении не место.

Томас Джефферсон

 

Теологи и их помощники, включая любителей всуе порассуждать о "здравом смысле", веками систематизировали доводы, подтверждающие существование бога.

 

"Доказательства" Фомы Аквинского

 

Пять "доказательств", предложенных в хш веке Фомой Аквинским, ничего не дока­зывают, их бессодержательность легко обнару­жить — хоть и неудобно так говорить о знаме­нитом мыслителе. Первые три представляют один и тот же, изложенный разными словами аргумент, и их целесообразно рассмотреть вместе. Каждый из них приводит к бесконечной последовательности вопросов — то есть ответ на вопрос вызывает новый вопрос, и так далее, ad lnfinituirT.



  1. Недвижимый движитель. Ничто не может начать движение

    само по себе, для этого необходим первоначальный источ­

    ник движения. Двигаясь по цепи источников, мы доходим

    до первопричины, которой может быть только бог. Что-то

    произвело первое движение, и этим чем-то может быть

    только бог.




  2. Беспричинная причина. Ничто не является собственной

    причиной. Каждому следствию предшествует причина,

    и опять мы двигаемся по цепочке причин. Должна суще­

    ствовать первая причина, ее и называют богом.



3- Космологическое доказательство. Должно было быть такое время, когда физических объектов не существовало. Но,

* До бесконечности (лат.).

 

поскольку в настоящее время они существуют, должна быть некая нефизическая сущность, вызвавшая их существова­ние; эта сущность и есть бог.

Эти три аргумента основаны на идее бесконечной последова­тельности, бог здесь прекращает движение цепочки в бесконеч­ность. Делается абсолютно недоказанная предпосылка о том, что бог сам по себе не может быть частью последовательности. Даже если, дав себе сомнительную поблажку, мы предположим существо, завершающее процесс бесконечного восхождения по цепочке причин (только потому, что оно нам необходимо), и дадим ему имя, непонятно, почему это существо должно обладать другими, обычно приписываемыми богу качествами: всемогуществом, всеведением, благодатью, возможностью тво­рения — не говоря уже о таких чисто человеческих качествах, как выслушивание молитв, прощение грехов и распознавание тайных помыслов. Кстати, логики уже заметили, что всеведение и всемогущество являются взаимоисключающими качествами. Если бог всезнающ, то он уже знает о том, что он вмешается в историю и, используя всемогущество, изменит ее ход. Но из этого следует, что он не может передумать и не вмешиваться, а значит, он не всемогущ. По поводу этого остроумного пара­докса Карен Оуэне сложила не менее забавный куплет:

Как бы всезнающий бог, Прозревший грядущее, смог Быть еще и всевластным и передумать То, о чем завтра был должен подумать?

Что же касается бесконечного восхождения и тщетности при­влечения бога для его прекращения, то более изящным реше­нием представляется изобретение, скажем, "сингулярности Большого Взрыва" или еще какой-нибудь, доселе неизвестной физической концепции. Именование ее богом в лучшем слу-

 

чае не имеет смысла, а в худшем приводит к опасным заблуж­дениям. В одном из своих абсурдных рецептов — рецепте "вкусочных котлеток" — Эдвард Лир советует: "Возьмите немного говядины и, искрошив ее как можно мельче, раскром­сайте каждый кусочек еще на восемь или даже девять частей". Некоторые последовательности имеют естественный предел. Раньше ученые задумывались: что произойдет, если разрезать, скажем, золотой слиток на самые маленькие кусочки? Разве самый маленький из получившихся кусочков нельзя вновь разделить пополам, чтобы получить еще меньшую крупинку? В данном случае пределом членения, очевидно, является атом. Самым маленьким возможным кусочком золота будет атомное ядро, содержащее ровно 79 протонов и чуть больше нейтро­нов, окруженное облаком из 79 электронов. Стоит "разрезать" этот атом золота, и полученный результат уже не будет золо­том. Естественным пределом членения типа "вкусочных котле­ток" служит атом. Но то, что бог служит естественным преде­лом членений, рассматриваемых Фомой Аквинским, далеко не однозначно. И это, как мы увидим дальше, еще мягко выра­жаясь. Однако перейдем к следующим доказательствам Фомы Аквинского.

4- Доказательство от степени совершенства. Мы замечаем, что все в мире различно. Существуют различные степени, скажем, благодати или совершенства. Мы судим о степенях, только сравнивая их с абсолютным максимумом. Человече­ской природе свойственно как хорошее, так и плохое, по­этому человек не может обладать абсолютной благодатью. Поэтому в качестве образца совершенства должен суще­ствовать другой абсолютный максимум благодати — мы называем этот максимум богом.

Это называется доказательством? Почему бы тогда не сказать, что все люди пахнут с разной силой, но сравнить степень исто-

 

чаемого ими аромата можно только по отношению к совер­шенному образцу, обладающему абсолютной пахучестью. Поэтому должен существовать несравненный, превосходящий все известное вонючка, и мы называем его богом. Приглашаю вас заменить мое сравнение на любое другое и получить не менее бессмысленное заключение.

5- Телеологический аргумент, или доказательство от божест­венного замысла (от целесообразности). Существующие в мире объекты, и особенно живые организмы, производят впечатление созданных с определенной целью. Ничто нам известное не выглядит намеренно сотворенным, если оно не сотворено. Следовательно, существует творец, и имя ему — бог. Сам Фома Аквинский использовал анало­гию с летящей к цели стрелой, сейчас для такого сравне­ния может больше подойти современная зенитная ракета с тепловым самонаведением.

Из этих аргументов в настоящее время продолжает широко использоваться только доказательство от целесообразности; для многих оно по-прежнему звучит с непререкаемой убедитель­ностью. В свое время оно поразило молодого Дарвина — кем­бриджского студента, ознакомившегося с ним в книге Уильяма Палея "Естественная теология". К несчастью для Палея, Дар­вин, повзрослев, вывел его на чистую воду. Пожалуй, никогда еще общепринятые суждения не терпели столь сокрушитель­ного поражения под напором блестяще сформулированных аргументов, как при развенчании Чарльзом Дарвином доказа­тельства от целесообразности. И это случилось совсем неожи­данно. Благодаря Дарвину утверждение о том, что ничто нам

Не могу не привести незабываемую дедуктивную уловку, втиснутую в евклидов-ское доказательство моим школьным товарищем во время совместного изучения геометрии: "Треугольник ABC производит впечатление равнобедренного. Следо­вательно. .."

 

известное не выглядит сотворенным, пока его не сотворят, не является больше справедливым. Эволюция, происходящая под влиянием естественного отбора, создавая творения головокру­жительной сложности и изящества, очень убедительно произ­водит впечатление присутствия разумного творца. Одним из примеров псевдозамысла служат нервные системы: даже наи­менее сложные из них порождают целенаправленное поведе­ние, которое и у самой мелкой букашки больше сродни само­наводящейся ракете, чем просто летящей к мишени стреле. Мы еще вернемся к доказательству от целесообразности в главе \.

 

Онтологический аргумент и другие аргументы a priori

 

ДОКАЗАТЕЛЬСТВА СУЩЕСТВОВАНИЯ БОГА можно разделить на две главные категории: a priori и a posteriori. Пять доказательств Фомы Аквинского являются аргументами a posteriori — они основаны на изучении мира. Самым знаме­нитым из рассчитанных на диванные умозаклю­чения аргументов a priori является онтологический аргумент, выдвинутый в 1078 году святым Ансельмом Кентерберийским и повторенный с тех пор бесчисленным количеством других философов. Аргумент святого Ансельма обладает одной странностью, а именно — первоначально он в форме молитвы был адресован не людям, а самому богу (хотя, казалось бы, спо­собную выслушивать молитвы сущность не нужно убеждать в том, что она существует).

В нашем уме есть понятие, рассуждает Ансельм, о суще­стве всесовершенном. Даже атеист способен представить такое абсолютно совершенное существо, хотя и будет отрицать его присутствие в реальном мире. Но, продолжает автор, если существо не присутствует в реальном мире, то по этой самой причине оно не абсолютно совершенно. Возникает противо­речие, из чего можно сделать вывод, что бог существует!

Предлагаю вам перевод этого младенческого аргумента на самый уместный для него язык — детсадовский.



  • Спорим, я докажу, что бог есть.




  • Спорим, что не докажешь.




  •  





  • Ну ладно, представь себе самое, самое-самое совершенное

    существо, какое только может быть.




  • Ну представил, дальше что?




  • Смотри, это самое-самое-самое совершенное существо

    оно реально? Существует оно на самом деле?




  • Нет, я только придумал его.




  • Но если бы оно было на самом деле, то оно было бы еще

    более совершенно, потому что самое, самое, самое совершенное

    существо должно быть лучше, чем какая-то глупая выдумка. Вот

    я и доказал, что бог есть. Хи-хи, хи-хи, атеисты дураки.



Я намеренно вложил в уста маленького всезнайки слово "дураки". Ансельм сам цитирует первую строку псалма 13 "Ска­зал глупец в сердце своем, нет Бога", и дальше у него хватило самоуверенности называть гипотетического атеиста не иначе как "глупцом" (по латыни — insipiens):

Итак, даже и означенный глупец принужден признать, что хотя бы в разуме есть нечто, более чего нельзя ничего помыслить; ведь, слыша эти слова, он их разумеет, а то, что разумеют, есть в разуме. Но то, более чего нельзя ничего помыслить, никак не может иметь бытие в одном только разуме. Ведь если оно имеет бытие в одном только разуме, можно помыслить, что оно имеет бытие также и на деле; а это уже больше, чем иметь бытие только в разуме.

Сама мысль о том, что из таких уверток логического махизма делаются грандиозные выводы, оскорбляет мои эстетические чувства, и приходится самому сдерживаться от употребления таких эпитетов, как "безумцы" или "глупцы". Бертран Рас­сел (далеко не глупец) сделал интересное замечание: "Гораздо проще увериться в том, что [онтологический аргумент] дол­жен быть ошибочным, чем обнаружить, в чем именно заклю­чается ошибка". В молодые годы Рассел сам какое-то время был убежден в его правоте:

 

Хорошо помню тот день в 1894 году и момент я как раз шел по Тринити-лейн, когда я внезапно понял (или так мне показа­лось), что онтологический аргумент справедлив. Я ходил в мага­зин, чтобы купить жестянку табака; по дороге домой я неожи­данно подбросил ее в воздух и, поймав, воскликнул: "Елки-палки, онтологический аргумент довольно состоятелен".

Может, ему лучше было бы воскликнуть: "Елки-палки, воз­можно, онтологический аргумент достоверен. Но не подозри­тельно ли, что великую правду о природе мироздания можно вывести из простой игры слов? Засучу-ка я рукава и про­верю, не является ли этот аргумент таким же парадоксом, как парадокс Зенона". Грекам пришлось немало потрудиться над "доказательством" Зенона, в котором утверждалось, что Ахил­лес никогда не догонит черепаху". Но у них хватило здравого смысла не делать из загадки вывода о том, что Ахиллесу дей­ствительно не удастся поймать черепаху. Вместо этого они назвали "доказательство" парадоксом и оставили поиск реше­ния следующим поколениям математиков (оказывается, реше­ние предлагает теория сходящихся рядов). Сам Рассел, конечно, понимал не хуже других, почему не стоит отмечать неудачу Ахиллеса в погоне за черепахой подбрасыванием в воздух жестянки с табаком. Почему же он не проявил аналогичную осмотрительность в случае святого Ансельма? Подозреваю, что он был чрезвычайно честным атеистом, всегда готовым изменить свои взгляды, если ему казалось, что этого требует логика*. А может, ответ стоит искать в отрывке, написанном

:: Парадокс Зенона слишком хорошо известен, поэтому помещаю его в примечание. Ахиллес может бежать в ю раз быстрее черепахи, поэтому черепаха получает фору, скажем, юо метров. Ахиллес пробежал юо м, черепаха проползла ю м; Ахиллес пробежал еще ю м, черепаха теперь впереди на i м; Ахиллес пробежал i м, черепаха впереди на i/ю метра... и так далее, ad infinitum, т. е. Ахиллес никогда не догонит черепаху.

Возможно, сегодня мы стали свидетелями аналогичной истории — широко осве­щенного отступничества философа Энтони Флу, объявившего на старости лет, что он уверовал в какое-то божество (и вызвал шквал перепечаток об этом по всему

 

самим Расселом в 1946 году, спустя много времени после того, как он раскусил онтологический аргумент:

На самом деле вопрос стоит так: имеется ли что-либо, о чем мы можем помыслить, что в силу того, что оно присутствует в нашем разуме, безусловно существует вне нашего разума? Каж­дому философу хочется ответить утвердительно, потому что задача философа узнавать о мире методом размышления, а не наблюдения. Если правильный ответ положительный, то между помыслами и реальным миром существует мост. Если нет то нет.

У меня лично, напротив, автоматически вызвали бы глубо­кие подозрения любые аргументы, приводящие к такому наи­важнейшему выводу и не использующие ни единой крупицы информации о реальном мире. Возможно, это просто говорит о том, что я ученый, а не философ. И действительно, на про­тяжении столетий философы — как разделяющие, так и отри­цающие онтологический аргумент — относились к нему с большой долей серьезности. Очень ясное его обсуждение приводится в книге философа-атеиста Дж. Л. Маки "Чудо теизма". Говоря, что философов почти можно определить как людей, не признающих очевидное за ответ, я отдаю им тем самым дань уважения.

Наиболее полное развенчание онтологического аргумента обычно приписывают философам Дэвиду Хьюму (1711-1776)

Интернету). С другой стороны, Рассел был выдающимся философом. Рассел полу­чил Нобелевскую премию. Может статься, Флу за его обращение удостоят пре­мии Темплтона. Первым шагом в этом направлении было его постыдное решение принять в юоб г. премию Филипа Э. Джонсона "За свободу и правду". Первым лауреатом награды Филипа Э. Джонсона был юрист Филип Э. Джонсон, которому приписывается авторство тайно разработанной сторонниками теории разумного замысла "стратегии клина". Флу получит ее вторым. Присуждает награду Библей­ский институт Лос-Анджелеса. Невольно возникает вопрос: понимает ли Флу, что его используют? См. статью Виктора Стенгера "Ненаучная наука Флу" в журнале "Свободная мысль" (25.2. 2005. P 17—18; www.secularhumanism.org/inciex.phpPsection =library&page=stenger_25_2).

 

и Эммануилу Канту (1724-1804). Кант заметил, что Ансельм схитрил, как бы вскользь утверждая, что "бытие" является более "совершенным", чем небытие. Американский фило­соф Норман Малколм говорит об этом так: "Утверждение, что бытие является совершенством, исключительно странно. Заяв­ление о том, что мой будущий дом будет лучше с утеплением, чем без него, — разумно и справедливо; но какой смысл имеет утверждение, что он будет лучше, если он будет существовать, чем если его не будет?"46 Другой философ, австралиец Дуглас . Гаскин, в шутку разработал "доказательство" того, что бога нет (аналогичное построение было предложено современником Ансельма — Гаунило).



  1. Сотворение мира самое замечательное достижение,

    какое можно представить.




  2. Степень величия достижения зависит от (а) качества

    самого достижения и (б) возможностей творца.



 



  1. Чем больше ограниченность (и меньше возможности)

    творца, тем чудеснее выглядит выдающийся результат.




  2. Творец обладает наименьшими возможностями, если он не

    существует.




  3. Следовательно, если предположить, что Вселенная

    творение существующего творца, мы можем представить

    в разуме еще более совершенное создание а именно сотво­

    рившего все несуществующего творца.



6. Таким образом, существующий бог не будет существом, совершеннее которого невозможно представить, потому что несуществующий бог будет еще более совершенным и могущественным.

 

Ergo:

7. Бога нет.

Бесспорно, Гаскин на самом деле не доказал, что бога нет. Но аналогичным образом и Ансельм не доказал, что он есть. Един­ственное различие между ними: Гаскин разработал доводы в шутку, потому что понимал, что наличие или отсутствие бога — это слишком сложный вопрос и "диалектическим жон­глированием" его не разрешить. И я не считаю, что самым слабым звеном аргумента является небрежное использование существования как показателя совершенства. Сейчас уже не припомню всех деталей, но как-то я долго досаждал группе теологов и философов, доказывая при помощи онтологиче­ского аргумента, что свиньи могут летать. Для доказательства обратного им пришлось прибегнуть к модальной логике.

Онтологический аргумент, как и все аргументы a priori в пользу существования бога, приводит мне на память старика из романа Олдоса Хаксли "Контрапункт", нашедшего матема­тическое доказательство существования бога:

Знаешь формулу: т, деленное на нуль, равно бесконечности, если т любая положительная величина? Так вот, почему бы не привести это равенство к более простому виду, умножив обе его части на нуль? Тогда мы получим: т равно нулю, умноженному на бесконечность. Следовательно, любая положительная величина есть произведение нуля и бесконечности. Разве это не доказывает, что Вселенная была создана бесконечной силой из ничего? Разве не так?"

Или еще имела место в xviii веке при дворе Екатерины Великой такая знаменитая дискуссия о существовании бога между швей-

* Цит. в переводе И. Романовича. (Прим. ред.)

 

царским математиком Эйлером и знаменитым энциклопеди­стом Дени Дидро. Нападая на атеиста Дидро, набожный Эйлер самым убедительным тоном бросил следующий вызов: "Мсье, (а + bn)/n = х, следовательно, Бог существует. Ваша очередь!" Ошеломленный Дидро был вынужден ретироваться и, согласно одной из версий, без оглядки бежал до самой Франции.

Эйлер использовал прием, который можно назвать "аргу­мент затуманивания наукой" (в приведенном примере — мате­матикой). В книге "Атеистическая Вселенная" Дэвид Миллз приводит отрывок из своего радиоинтервью, которое у него брал ведущий религиозной программы, сделавший идиотски нелепую попытку запутать собеседника научными данными и вспомнивший к случаю закон сохранения массы и энергии: "Поскольку мы все состоим из материи и энергии, разве этот научный принцип не утверждает веру в вечную жизнь?" Миллз ответил корректнее и снисходительнее, чем это удалось бы мне, потому что, говоря простым языком, ведущий утверждал: "После смерти составляющие наше тело атомы (и энергия) не пропадают. Следовательно, мы бессмертны".

Даже меня, несмотря на многолетний опыт, обезоружило такое наивное принятие желаемого за действительное. А я-то видел много удивительных "доказательств", собранных на http:// www.godlessgeeks.com/LINKS/GodProof.htm, где имеется забав­ный перечень "Более трехсот доказательств существования бога". Привожу шесть из них начиная с доказательства номер }6.

36. Доказательство от неполного уничтожения. В авиаката­строфе погибли 143 пассажира и весь экипаж. Однако один ребенок выжил, получив лишь ожоги третьей степени. Следовательно, бог есть.

37- Доказательство от возможных миров. Если бы все было по-другому, все оказалось бы не так. Это было бы плохо. Следовательно, бог есть.

 

38. Доказательство от волеизъявления. Я верю в бога! Я верю в бога! Верю, верю, верю. Я верю в бога! Следовательно, бог есть.

39- Доказательство от неверия. Большая часть населения земного шара — не христиане. Именно это и планировал Сатана. Следовательно, бог есть.



  1. Доказательство от загробного опыта. Некто скончался

    атеистом. Теперь он понял свою ошибку. Следовательно,

    бог есть.




  2. Доказательство от эмоционального шантажа. Бог тебя

    любит. Неужели ты такой бессердечный, что не поверишь

    в него? Следовательно, бог есть.




  3.  



Доказательство от красоты

 

ДРУГОЙ ГЕРОЙ УЖЕ УПОМИНАВШЕЙСЯ ПОВЕ­СТИ Олдоса Хаксли доказывал существование бога, проигрывая на граммофоне Струнный квартет Бетховена № 15 ля минор ("Heiliger Dankgesang""). Несмотря на кажущуюся неубе­дительность, этот аргумент очень широко рас­пространен. Я потерял счет случаям, когда мне задавали колкие вопросы типа: "А как вы тогда объясните Шек­спира?" (заменяемого, в зависимости от вкусов собеседника, Шубертом, Микеланджело и т. п.). Данный аргумент слишком известен и не нуждается в комментариях. Тем не менее редко кто пытается анализировать его логический смысл, и чем больше над ним размышляешь, тем более очевидной стано­вится его бессодержательность. Поздние квартеты Бетховена, несомненно, изумительны. Так же, как и сонеты Шекспира. Они изумительны вне зависимости от того, существует бог или нет. Они доказывают существование Бетховена и Шек­спира, а не существование бога. Одному знаменитому дири­жеру приписывают следующую фразу: "Зачем вам бог, если вы можете слушать музыку Моцарта?"

Как-то раз меня пригласили в качестве одного из гостей участвовать в английской радиопередаче "Пластинки на нео­битаемом острове". Гостю предлагалось выбрать восемь дисков, которые ему хотелось бы иметь под рукой, попади он в корабле-

"Священная благодарственная песнь" (нем.).

 

крушение и окажись в одиночестве на острове. Я назвал среди прочего "Mache dich mein Herze rein"* из баховских "Страстей по Матфею". Ведущий не мог уразуметь, почему я, неверую­щий, назвал религиозную музыку. Но никто же не спраши­вает: как вы можете восхищаться "Грозовым перевалом", вы же знаете, что Кэти и Хитклифа никогда на самом деле не было?

Хочу здесь кое-что добавить, о чем нужно упоминать каж­дый раз, когда величие Сикстинской капеллы или "Благо­вещения" Рафаэля относят на счет религии. Зарабатывать на хлеб приходится всем, даже великим художникам, и они берут заказы у тех, кто их предлагает. Я не сомневаюсь, что и Рафа­эль и Микеланджело были христианами — в их эпоху другого выбора у них не было, — но это, в общем, не так важно. Цер­ковь с ее неисчислимыми богатствами была главной покрови­тельницей искусств. Сложись история иначе и получи Микел­анджело заказ на роспись потолка в гигантском Музее науки, разве из-под его кисти не вышла бы работа, по крайней мере не менее великолепная, чем фрески Сикстинской капеллы? Жаль, что нам не доведется услышать "Мезозойскую симфонию" Бет­ховена или оперу Моцарта "Расширение Вселенной". И, хотя "Эволюционная оратория" Гайдна никогда не увидела свет, это не мешает нам наслаждаться его "Сотворением мира". Подой­дем к аргументу с другой стороны: а что, если, как, поежив­шись, предположила моя жена, Шекспиру пришлось бы всю жизнь выполнять церковные заказы? Тогда мы точно не узнали бы "Гамлета", "Короля Лира", "Макбета". Думаете, вы полу­чили бы взамен что-либо, созданное "из того же матерьяла, что сны"? И не мечтайте.

Если логическое доказательство присутствия бога посред­ством выдающихся произведений искусства и существует, никто из его сторонников еще не дал ему четкой формули­ровки. Его считают самоочевидным, но это далеко не так.

* "Сердце мое, будь чистым" (нем.).

 

Может, этот аргумент представляет собой новую разновид­ность доказательства от целесообразности: появление музы­кального гения Шуберта еще более невероятно, чем появление глаза у позвоночных. А может, это своеобразное, не очень бла­городное проявление зависти к гению? Почему кто-то другой может создавать такую прекрасную музыку/поэзию/живопись, а я не могу? Наверняка здесь не обошлось без воли божьей.

 

Доказательство от личного "опыта"

 

ОДИН МОИ ГЛУБОКО ВЕРУЮЩИЙ СОКУРСНИК, превосходящий многих и умом, и зрелостью, отправился как-то в былые годы в турпоездку на Шетландские острова. В середине ночи их с подругой разбудило раздавшееся снаружи палатки завывание нечистой силы — таким в полном смысле слова дьявольским голосом, несомненно, мог вопить лишь сам Сатана. Жуткая какофония, о которой он, несмотря на все уси­лия, не мог забыть, послужила со временем одной из причин того, что он стал священнослужителем. Эта история произ­вела на меня, молодого студента, глубокое впечатление, и я не преминул пересказать ее группе поселившихся в оксфордской гостинице "Роза и корона" зоологов. Присутствовавшие среди них двое орнитологов покатились со смеху. "Обыкновенный буревестник!" — радостно воскликнули они хором. Потом один из них объяснил, что благодаря производимому сата­нинскому визгу и хохоту представители этого вида во многих частях света и на многих языках заслужили прозвище "птица-дьявол".

Многие верят в бога, будучи убеждены, что они сами, соб­ственными глазами, видели либо его, либо ангела, либо бого­матерь в голубых одеждах. Иные слышат в голове своей увеще­вания. Доказательство от личного опыта наиболее убедительно для тех, кто уверен, что с ним это происходило. Однако для других оно не настолько сильно, особенно если человек обла­дает знаниями в области психологии.

 

Говорите, вы сами видели бога? Встречаются люди, готовые поклясться, что видели розового слона, но вряд ли вас это убе­дит. Присужденный к пожизненному заключению йоркшир­ский потрошитель Питер Сатклифф отчетливо слышал в голове голос Иисуса, велевший ему убивать женщин. Джордж Буш заявляет, что бог повелел ему захватить Ирак (жаль, что бог не соблаговолил также послать ему откровение об отсутствии там средств массового уничтожения). Обитатели психиатрических лечебниц считают себя Наполеонами, Чарли Чаплинами, уве­рены, что весь мир строит против них козни, что они могут телепатически передавать свои мысли другим. Их не пытаются разубедить, но и не принимают основанные на персональных откровениях верования всерьез, главным образом потому, что число сторонников таких верований невелико. Отличие рели­гий состоит только в гораздо большем количестве последова­телей. Позиция Сэма Харриса в книге "Конец веры" не так уж цинична, когда он пишет:

Людей, верования которых не имеют рационального обоснования, называют по-разному. Если их верования широко распространены, мы называем таких людей религиозными; если нет как правило, именуем сумасшедшими, психопатами или тронувшимися... Вот уж поистине большинство всегда право (с ума поодиночке схо­дят) . Но по сути дела чистая случайность, что в нашем обще­стве считается нормальным убеждение в способности Творца Вселенной читать наши мысли, тогда как уверенность в том, что барабанящий в окно дождь передает вам азбукой Морзе его волю, рассматривается как проявление безумия. И хотя, в стро­гом смысле слова, религиозные люди не сумасшедшие, суть их верований, без сомнения, сродни безумию.

Мы вернемся к рассмотрению галлюцинаций в главе ю.

В человеческом мозге работают первоклассные моделирую­щие программы. Наши глаза не передают в мозг точную фото-

 

графию окружающего или беспристрастную киноленту вре­менных событий. В мозге происходит построение постоянно обновляемой модели, которая, хотя и обновляется на основе поступающих по оптическому нерву закодированных импуль­сов, строится тем не менее мозгом. Убедительным свидетель­ством этому служат оптические иллюзии47. Иллюзии одного из основных типов, примером которых может служить куб Неккера, возникают потому, что получаемая мозгом от орга­нов чувств информация соответствует двум различным моде­лям реальности. Не имея данных, на основе которых можно сделать выбор, мозг перескакивает от одной модели к другой, и мы видим их поочередно. На глазах одна картинка почти буквально превращается в другую.

Моделирующая программа мозга особенно хорошо настро­ена на выискивание лиц и голосов. У меня на подоконнике стоит пластмассовая маска Эйнштейна. Если смотреть на нее прямо, она, естественно, выглядит как выпуклое лицо. Но, что интересно, с обратной, вогнутой, стороны она тоже выглядит как выпуклое лицо, и тут можно наблюдать странную иллюзию. Если двигаться в обход маски, кажется, что она поворачивается за вами, и не так неубедительно, как, говорят, следуют за зрите­лем глаза Моны Лизы. Выпуклая маска на самом деле выглядит так, словно она движется. Тем, кто раньше не видел этой иллю­зии, трудно сдержать возглас удивления. Что еще более уди­вительно: если поместить маску на медленно вращающийся помост, то, пока смотришь на выпуклую сторону, направле­ние движения читается правильно, а когда выпуклая сторона сменяется вогнутой, кажется, что маска начинает двигаться в обратном направлении. В результате при смене сторон соз­дается впечатление, что появляющаяся сторона "съедает" исче­зающую. Это замечательная иллюзия, несомненно стоящая затраченных на ее устройство трудов. Иногда, даже подойдя почти вплотную к вогнутой стороне, трудно воспринять ее как "действительно" вогнутую. А когда это в конце концов удается,

 

переключение происходит скачкообразно, и иногда впослед­ствии может случиться обратное переключение.

Почему так происходит? В конструкции маски нет ника­кого секрета. Для эксперимента подойдет любая вогнутая маска. Секрет кроется в мозге наблюдателя. Наша внутренняя моделирующая программа получает информацию о присут­ствии лица — возможно, просто об обнаруженных в прибли­зительно правильных местах глазах, носе и рте. Вооруженный этими неполными данными, мозг довершает работу. В ход идет программа моделирования лиц, строящая выпуклую модель лица, несмотря на то что на самом деле перед нашими глазами — вогнутая маска. Иллюзия вращения в другом направлении появляется потому, что (с этим немного сложнее, но, вдумавшись поглубже, понимаешь, что это так) обратное вращение — единственный способ логического объяснения оптической информации, поступающей при вращении вогну­той маски, если мозг воспринимает ее как выпуклое лицо48. Это как иллюзия встречающейся иногда в аэропортах вращаю­щейся радиолокационной антенны. Пока в мозге не утвердится верная модель антенны, кажется, что она крутится в обратном направлении, но как-то не совсем правильно.

Все это я рассказал, чтобы продемонстрировать порази­тельные моделирующие способности мозга. Ему ничего не стоит создать "видения" или "посещения", почти не отличаю­щиеся от реальности. Для программы такой сложности смо­делировать ангела или Деву Марию — пара пустяков. То же относится и к слуховым ощущениям. Услышанный нами звук не передается по слуховому нерву в мозг неискаженным, как в аппаратуре "Бэнг энд Олуфсен". Как и в случае зрительных ощущений, мозг строит звуковую модель на основе постоянно обновляемой, поступающей от слухового нерва информации. Именно поэтому мы воспринимаем звук трубы как единый тон, а не как сумму создающих "медный голос" обертонов. Из-за разницы в балансе обертонов играющий этот же тон кларнет

 

звучит более "деревянно", а гобой — более пронзительно. Если аккуратно настроить звуковой синтезатор — так, чтобы обертоны включались один за другим, то в течение короткого времени мозг будет воспринимать их по отдельности, пока не "вмешается" моделирующая программа и мы опять не начнем слышать только единый тон трубы, или гобоя, или какого-то другого инструмента. Аналогичным образом мозг распознает речевые гласные и согласные звуки и, уровнем выше, фонемы более высокого порядка, а также слова.

Однажды, будучи ребенком, я услышал привидение: муж­ской голос бормотал то ли стихи, то ли молитву. Еще чуть-чуть — и мне удалось бы разобрать слова, звучавшие сурово и торжественно. Зная истории о тайных каморках католиче­ских священников в старинных домах*, я немного испугался, но потом выбрался из кровати и начал красться к источнику звука. Чем ближе я подступал, тем громче он звучал, и вдруг неожиданно в голове "щелкнуло". На таком близком расстоя­нии я смог распознать, что же это на самом деле было. Дую­щий в замочную скважину ветер издавал звуки, из которых моделирующая программа соорудила в моей голове модель сурово звучащего мужского голоса. Будь я более впечатлитель­ным мальчиком, возможно, мне послышалось бы не только невнятное бормотанье, но и отдельные слова, а то и фразы. А окажись я вдобавок еще и верующим, можно вообразить, что я разобрал бы в завываниях непогоды.

В другой раз, примерно в том же возрасте, я увидел, как из окна ничем не примечательного дома в приморской деревушке на меня с ужасной злобой пялится гигантская круглая рожа. С замиранием сердца я медленно шел, пока не приблизился настолько, чтобы разглядеть, что это было на самом деле: отда­ленно напоминающая лицо игра теней, образованная прихот­ливо упавшей шторой. Мое пугливое детское сознание создало

* Речь идет о тайных убежищах католических священников во времена преследова­ния католиков. (Прим. ред.)

 

из нее злобно оскалившуюся рожу, и сентября 2001 года в под­нимающемся от башен-близнецов дыму благочестивым граж­данам увиделся лик Сатаны; позднее в Интернете появилась и быстро распространилась подтверждающая это суеверие фотография.

Человеческий мозг поразительно ловко строит модели. Если это происходит во время сна, мы называем их снови­дениями; во время бодрствования — воображением либо, если оно разыграется слишком сильно, — галлюцинациями. В главе ю мы увидим, что придумывающие себе воображае­мых друзей дети иногда видят их очень подробно, как если бы они действительно были рядом с ними. Самые наивные из нас принимают галлюцинации и сонные грезы за чистую монету и уверяют, что видели или слышали привидение, или ангела, или бога, или — особенно если речь идет о молодых девушках-католичках — Деву Марию. Такие знамения и посещения вряд ли являются убедительными свидетельствами реального суще­ствования привидений, ангелов, богов и дев.

Массовые видения, такие как свидетельство в 1917 году уо тысяч пилигримов в португальском городе Фатиме о том, как "солнце сорвалось с небес и упало на землю"49, на первый взгляд, опровергнуть трудно. Объяснить, каким образом семь­десят тысяч человек оказались подвержены одинаковой гал­люцинации, нелегко. Но еще труднее согласиться с тем, что описываемые ими события имели место и никто, кроме нахо­дящихся в Фатиме, этого не заметил — и не только не заметил, но и не почувствовал катастрофического разрушения Солнеч­ной системы, сопровождаемого силами ускорения, достаточ­ными для рассеивания всех жителей Земли по космическому пространству. Как не вспомнить тест Дэвида Хьюма на чудеса: "Никакое свидетельское показание не может служить доказа­тельством чуда, за исключением ситуации, когда ложность свидетельства представляется еще более невероятной, чем тот факт, который оно должно подтвердить".

 

Одновременное заблуждение, или сговор, уо тысяч чело­век представляются неправдоподобными. Так же трудно рас­сматривать заявление семидесятитысячной толпы о солнечных прыжках как ошибку в исторических записях. Или предполо­жить, что все они одновременно увидели мираж (долгое раз­глядывание солнца наверняка не принесло пользы их зрению). Но любое из этих маловероятных событий куда как вероятнее альтернативного сценария, а именно что Земля неожиданно соскочила с орбиты, Солнечная система разрушилась, но никто за пределами Фатимы этого даже не заметил. В конце концов, Португалия расположена не так уж далеко*.

Думаю, больше не стоит говорить о личных "встречах" с богом и других религиозных откровениях. Если вы испы­тали подобную встречу, возможно, вы твердо убеждены в ее реальности. Но, пожалуйста, не ожидайте, что все остальные, особенно люди, знакомые с удивительными возможностями мозга, поверят вам на слово.

Хотя должен сказать, что мои тесть и теща однажды останавливались в Париже в гостинице под названием Hdtel de I'Univers et du Portugal — "Отель Вселенной и Португалии" (фр.).

 

Доказательство от Священного Писания

 

ДО СИХ ПОР ИМЕЮТСЯ ЛЮДИ, ВЕРЯЩИЕ В БОГА на основе утверждений Священного Писания. Часто при этом используется следующий аргу­мент, якобы принадлежащий, помимо прочих, К. С. Льюису (кому и знать, как не ему): поскольку Иисус сообщил, что он сын божий, то он был либо прав, либо безумен, либо лгал. "Безумец, бог или лжец". Либо, более поэтически: "Тронутый, трюкач или Тво­рец". Исторических доказательств претензий Иисуса на боже­ственное происхождение почти не имеется. Но даже если бы их было в избытке, предлагаемый тройственный выбор явля­ется далеко не исчерпывающим. Например, четвертой очевид­ной возможностью было то, что Иисус искренне заблуждался. Многие в жизни заблуждаются. В любом случае, как я уже ска­зал, надежных исторических доказательств тому, что он когда-либо считал себя божеством, не существует.

Наличие письменного источника служит убедительным доказательством для людей, не привыкших задавать вопросы типа: "Кто и когда это написал?", "Откуда они получили информацию?", "Правильно ли мы, в наше время, понимаем, что они тогда имели в виду?", "Имеем ли мы дело с беспри­страстными наблюдателями, или у них были предвзятые, вли­яющие на повествование, взгляды?". Уже в XIX веке ученые-теологи с исчерпывающей полнотой продемонстрировали, что Евангелия не являются надежным источником знаний о реаль­ных исторических событиях. Все они были написаны много

 

позже смерти Иисуса и после апостольских посланий Павла, в которых не упоминается почти ни один из так называемых фактов о жизни Иисусовой. Затем, как в игре в "испорченный телефон", их многократно копировали нерадивые перепис­чики, имеющие к тому же собственные интересы.

Хорошим примером перестановки акцентов под влия­нием религиозных интересов служит трогательная история о рождении Иисуса в Вифлееме и о последовавшем за этим избиении младенцев царем Иродом. Евангелия писались через много лет после смерти Иисуса, и никто тогда не знал, где он родился. Но, согласно ветхозаветному пророчеству (Мих. 5:2), евреи ожидали, что долгожданный мессия родится в Вифлееме. В Евангелии от Иоанна по поводу этого пророчества даже особо отмечается, что его последователей удивляло, что он не родился в Вифлееме: "Другие говорили, это Христос. А иные говорили: разве из Галилеи Христос придет? Не сказано ли в Писании, что Христос придет от семени Давидова из Виф­леема, того места, откуда был Давид?" (Ин. ~j:\\, 42).

Матфей и Лука нашли выход, решив, что Иисус все-таки должен был родиться в Вифлееме. Но его появление там они объясняют по-разному. Согласно Матфею, Иосиф и Мария все время жили в Вифлееме и переехали в Назарет долгое время спустя после рождения Иисуса, по возвращении из Египта, куда они бежали, спасаясь от устроенного Иродом избиения младенцев. Лука же, напротив, считает, что во время рождения Иисуса Иосиф и Мария уже жили в Назарете. Как же тогда устроить их присутствие в Вифлееме в нужный момент? Лука объясняет, что во время наместничества в Сирии Квириния цезарь Август объявил перепись населения в целях налогоо­бложения, и "пошли все записываться, каждый в свой город" (Лк. 2:3). Иосиф был "из дома и рода Давидова", поэтому он пошел "в город Давидов, называемый Вифлеем". Похоже, уда­лось все правдоподобно объяснить. Только с исторической точки зрения это полная ерунда, как наряду с другими авторами

 

указывают Эндрю Норманн Уилсон в книге "Иисус" и Робин Лейн Фокс в книге "Неподлинная версия". Давид, если он существовал, жил почти на тысячу лет раньше Иосифа и Марии. С чего бы римлянам взбрело в голову посылать Иосифа в город, где один из его отдаленных предков жил тысячу лет назад? Это аналогично тому, как если бы мне пришлось на бланке перепи­си населения указать местом регистрации Эшби-де-ла-Зуш только потому, что моим предком оказался сеньор де Докейн, обосновавшийся там после вторжения в Англию вместе с Виль­гельмом Завоевателем.

Более того, Лука совершает оплошность, самонадеянно упоминая события, доступные независимой проверке истори­ков. Во время правления легата Квириния действительно про­водилась перепись — не общая имперская перепись по приказу императора Августа, а местная, — но она состоялась гораздо позже, в 6 году н. э., много позже смерти Ирода. Лейн Фокс заключает, что "повествование Луки исторически невозможно и внутренне противоречиво"; тем не менее он симпатизирует стараниям Луки привести историю в соответствие с пророче­ством Михея.

В декабре 2004 года редактор замечательного журнала "Сво­бодная мысль" Том Флинн напечатал в нем подборку статей, выявляющих противоречия и несообразности в любимой рож­дественской истории. Флинн и сам обнаружил много несоот­ветствий между версиями Матфея и Луки — единственных евангелистов, описывающих рождение Иисуса'0. Роберт Гил-лули показал, что все ключевые детали легенды об Иисусе — включая звезду на востоке, непорочное зачатие, поклонение волхвов младенцу, чудеса, казнь, воскресение и вознесение — все до одной заимствованы из других, уже существовавших в Средиземноморье и на Ближнем Востоке религий. Флинн полагает, что желание Матфея в угоду еврейским читателям точно исполнить мессианское пророчество (происхождение из рода Давида, рождение в Вифлееме) столкнулось с жела-

 

нием Луки приспособить христианство для неиудеев, для чего он ввел в повествование знакомые эллинским язычникам религиозные символы (непорочное зачатие, поклонение волх­вов и т. п.). Противоречия между двумя версиями налицо, но верующим успешно удается не обращать на них внимания.

Искушенные христиане не нуждаются в объяснениях Джорджа Гершвина, что "Все, что, дружище, / Ты в Писании отыщешь, / Не факт, что все именно так". Но в мире много неискушенных христиан, считающих, что все должно быть именно так, и всерьез убежденных, что Библия является бук­вальным и точным изложением исторических событий и как таковая документально подтверждает их верования. Так не­ужели же эти люди никогда сами не заглядывают в книгу, кото­рую считают непреложной истиной? Неужели не замечают вопиющих противоречий? Разве сторонников буквального прочтения не должен волновать тот факт, что, описывая родо­словную Иосифа от царя Давида, Матфей упоминает двадцать восемь промежуточных поколений, а Лука — сорок одно? Более того, в обоих перечнях практически не встречается оди­наковых имен! И вообще, если Иисус действительно родился в результате непорочного зачатия, то родословная Иосифа тут ни при чем и ее нельзя использовать как подтверждение того, что в лице Иисуса исполнилось ветхозаветное пророчество о грядущем происхождении мессии из колена Давидова.

Американский исследователь Библии Барт Эрман в книге с подзаголовком "Кто и зачем изменил Новый Завет" пишет о том, насколько неопределенны и туманны новозаветные тексты". В предисловии профессор Эрман трогательно опи-

Привожу подзаголовок, потому что это единственное, в чем я твердо уверен. Име­ющаяся в моем распоряжении книга, опубликованная издательством "Континиум" в Лондоне, озаглавлена "Чье слово?", и я не сумел найти в ней подтверждения, что это та же книга, что и американская, выпущенная издательством "Харпер Сан-Франциско", которую я не видел, но которая называется "Иисус процитирован неправильно". Предполагаю, что это та же книга, но зачем же издатели так посту­пают?

 

сывает собственное прозрение и переход от полной убеж­денности в правоте Библии к рассудительному скептицизму, а подвигло его к этому обнаружение в Писании огромного количества погрешностей. Интересно, что по мере продви­жения вверх в иерархии американских университетов, начи­ная с заурядного Библейского института Муди с остановкой в колледже Уитон (рангом повыше, но выпестовавшем тем не менее Билли Грэма) на пути в один из самых престижных в мире — Принстон, его на каждом шагу предостерегали, что ему нелегко будет сохранять фанатичные христианские убеж­дения, сталкиваясь с опасными прогрессивными идеями. Так оно и оказалось, и мы, читатель, от этого в выигрыше. Среди других критически анализирующих Библию книг — уже упо­минавшаяся работа Робина Лейна Фокса "Неподлинная вер­сия" и труд Жака Берлинерблау "Нерелигиозная Библия, или Почему неверующим нужно серьезно относиться к религии". Включенные в канон Священного Писания книги были более или менее произвольно выбраны из большого количе­ства других, в том числе Евангелия от Фомы, Петра, Нико-дима, Филиппа, Варфоломея и Марии Магдалины'1. Именно эти дополнительные Евангелия упоминает Томас Джефферсон в письме к своему племяннику:

Говоря о Новом Завете, забыл добавить, что тебе стоит прочи­тать все жизнеописания Христа и тех, кого Вселенский собор признал евангелистами, и так называемых псевдоевангелистов. Потому что псевдоевангелисты также заявляют о боговдохно-вении, и я хочу, чтобы ты судил о них собственным разумом, а не умом соборных церковников.

Не получившие признания Евангелия, возможно, были отвер­гнуты церковниками по причине еще большей неправдопо­добности их историй по сравнению с каноническими. Напри­мер, Евангелие от Фомы изобилует рассказами о шалостях

 

Иисуса, совершающего чудеса, как капризный волшебник: он превращает друзей в ягнят, грязь — в воробьев или помогает отцу плотничать, волшебным образом удлиняя кусок доски. В наши дни мало кто верит в выдумки, подобные приведен­ным в Евангелии от Фомы. Но и канонические Евангелия достоверны ровно настолько же. По сути, это легенды, имею­щие под собой не больше фактических данных, чем истории о короле Артуре и рыцарях Круглого стола.

Основная часть присутствующей во всех четырех Еванге­лиях информации поступила из общего источника — либо из Евангелия от Марка, либо из другого, утерянного текста, наиболее близким дошедшим до нас пересказом которого является это Евангелие. Личности четырех евангелистов нам неизвестны, но можно сказать почти наверняка, что сами они с Иисусом никогда не встречались. Значительную часть напи­санного ими никак нельзя назвать попыткой честного опи­сания исторических событий, по большей мере это просто перекраивание Ветхого Завета, потому что евангелисты были абсолютно убеждены, что жизнь Иисуса должна исполнить ветхозаветные пророчества. Можно даже выдвинуть серьезные, хотя и не получившие широкой поддержки доводы о том, что Иисуса вообще не было, как это, помимо прочих, сделал в ряде

* Э. Н. Уилсон в своей биографии Иисуса вообще выражает сомнение, был ли Иосиф плотником. Греческое слово "tekton" действительно означает "плотник", но оно является переводом арамейского "naggar", которое обозначает квалифицирован­ного ремесленника или ученого. Это лишь один из примеров смысловых ошибок в переводе Библии; самой знаменитой является неправильный перевод с иврита в Книге Исайи слова "almah" (девушка) как "девственница" (parthenos). Вполне объяснимая ошибка (сравните русские — "девушка" и "девственница"), однако в данном случае погрешность переводчика оказалась раздута до невероятных масштабов и породила нелепую легенду о непорочном зачатии матерью Иисуса! Единственной другой достойной претенденткой на первенство среди перевод­ческих ошибок является следующая, также касающаяся девственниц. Ибн Варрак не без юмора заметил, что в знаменитом обещании семидесяти двух девственниц каждому мусульманскому мученику "девственницы" — это неправильный пере­вод выражения "белые изюминки кристальной чистоты". Получи эта информация более широкую огласку, сколько безвинных жертв террористов-самоубийц оста­лись бы живы? (Ибн Варрак. Девственницы? Какие девственницы? — Free Inquiry, 26. 1. 2006. Р 45-46.)

 

книг, включая "Был ли Иисус?" профессор Лондонского уни­верситета Г. А. Уэллс.

Хотя Иисус, возможно, является исторической фигурой, авторитетные исследователи Библии в целом не считают Новый Завет (и тем более Ветхий Завет) надежным истори­ческим источником. Я тоже не буду рассматривать Библию в качестве доказательства существования божества любого рода. В письме своему предшественнику Джону Адамсу Томас Джефферсон однажды сделал дальновидное замечание: "Наступит время, когда таинственное зарождение Иисуса от сверхъестественного существа в чреве девственницы будет вос­приниматься в одном ряду с мифом о зарождении Минервы в голове Юпитера".

Роман Дэна Брауна "Код да Винчи" и одноименный фильм вызвали в церковных кругах широкую полемику. Хри­стиан призывали бойкотировать фильм и преграждать доступ в кинотеатры, где его показывают. Эта книга действительно от начала и до конца является выдумкой, литературным произве­дением. В этом отношении она ничем не отличается от Еван­гелий. Единственное различие между ними состоит в том, что Евангелия — древние литературные произведения, а "Код да Винчи" — современная проза.

 

Доказательство от авторитетных религиозных ученых

Подавляющее большинство выдающихся ученых не верят

в христианскую религию, но не заявляют об этом публично

из опасения потерять источник дохода.

Бертран Рассел

НЬЮТОН ВЕРИЛ В БОГА. Ты ЧТО, СЧИТАЕШЬ себя умнее Ньютона, Галилея, Кеплера и т. д. и т. п.? Если они не возражали против бога, то чем ты лучше?" Пожалуй, не самый сильный аргумент, хотя некоторые защитники веры добавляют в этот перечень даже Дарвина, слухи об обраще­нии которого на смертном одре, подобно дурному запаху", не перестают циркулировать с того самого времени, как они были намеренно пущены некоей "леди Хоуп" (Lady Hope, что озна­чает "госпожа Надежда"), сложившей трогательную сказочку об утопающем в подушках, озаряемом закатными лучами Дар­вине, листающем Новый Завет и провозглашающем ложность эволюционной теории. В этом разделе я хочу поговорить об ученых, потому что — по вполне понятным причинам — те, кто любит приводить примеры о верящих в бога выдающихся людях, очень часто в первую очередь называют ученых.

Ньютон действительно говорил о своей вере в бога. Так же, как говорили почти все остальные вплоть до XIX века с его ослаблением социальных и законодательных требований к проявлению религиозности и ростом числа научных аргу­ментов в пользу отказа от нее. Безусловно, у этого правила есть

* Даже мне предсказывают обращение на смертном одре. Такие слухи появляются с унылой монотонностью (см., например, утверждение Р. Стира, 2003 г.), каждый раз под иллюзорным покровом утренней свежести в надежде придать аргументу остроумие и новизну. Пожалуй, чтобы защитить свою посмертную репутацию, я действительно установлю поблизости микрофон. Лалла Вард добавляет: "Зачем тянуть до смертного одра? Если уж продаваться, лучше сделать это пораньше, чтобы загрести премию Темплтона, а потом сослаться на старческое слабоумие".

 

исключения как в ту, так и в другую сторону. Даже до Дар­вина далеко не все были верующими, как показал Джеймс Хот в книге "гооо лет неверия: знаменитые люди, отважившиеся сомневаться". А некоторые уважаемые ученые продолжают верить в бога и после Дарвина. Не приходится сомневаться в искренности христианских убеждений Майкла Фарадея даже после того, как он узнал о работах Дарвина. Он принадлежал к сандиманианской секте, члены которой интерпретировали Библию буквально (говорю в прошедшем времени, потому что сейчас их практически не осталось), ритуально омывали ноги новопринятым братьям и сестрам и узнавали божью волю, бро­сая жребий. Фарадей стал старейшиной в 186огоду — через год после опубликования книги Дарвина "Происхождение видов", а в 1867 году он умер, оставаясь сандиманианином. Коллега экспериментатора Фарадея, физик-теоретик Джеймс Клерк Максвелл, тоже был набожным христианином. Это же можно сказать и еще об одном гиганте английской физики xix века — Уильяме Томсоне, лорде Кельвине, который пытался доказать, что эволюция не могла иметь место в силу недостаточного для ее осуществления возраста Земли. Великий термодинамик ошибся в сроках по причине неверного заключения о том, что Солнце представляет собой огненный шар и составляющее его топливо должно полностью сгореть за десятки, а не тысячи миллионов лет. Безусловно, Кельвин не мог знать о ядерной энергии. Примечательно, что на собрании Британской ассо­циации по распространению научных знаний в 1903 году объ­явить об открытии радия, сделанном Кюри, и опровергнуть расчеты живого еще Кельвина выпало сэру Джорджу Дарвину, второму сыну Чарльза, отомстившему таким образом за своего не произведенного в рыцари отца.

В течение хх века отыскать открыто провозглашающих веру выдающихся ученых становится все труднее, и тем не менее они еще не очень редки. Подозреваю, что большинство совре­менных верующих ученых религиозны только в том же смысле,

 

что и Эйнштейн, а это, как я уже объяснял в главе 1, — непра­вильное использование термина. И все же имеются образчики достойных ученых, верующих в бога в полном, традиционном понимании этого слова. Из английских собратьев в этом кон­тексте, подобно диккенсовским добродетельным партнерам-юристам, постоянно упоминается одна и та же тройка имен: Пикок, Станнард и Полкинхорн. Все трое либо уже получили премию Темплтона, либо входят в состав попечительского совета Фонда. Проведя с ними немало дружеских дискус­сий, как частных, так и открытых, я продолжаю удивляться не столько их вере в космического законодателя того или иного сорта, сколько вере в детали христианской религии: воскреше­ние, искупление грехов и^ все прочее.

Аналогичные примеры есть и в США: например, Фрэнсис Коллинз, глава административного отдела американского отде­ления официального проекта "Геном человека"*. Но, как и в Великобритании, они выделяются своей необычностью и явля­ются предметом добродушного недоумения собратьев по про­фессии. В 1996 году я задал ряд вопросов своему другу Джеймсу Уотсону — одному из гениальных основателей проекта "Геном человека" — в саду кембриджского колледжа Клэр, где он раньше учился. Я в то время готовил телепередачу для Би-би-си о Грегоре Менделе — другом гениальном основателе, на сей раз — генетики. Мендель, конечно, был религиозным челове­ком, монахом-августинцем, но он жил в XIX веке, когда постри­жение в монахи было для молодого Менделя лучшим способом обеспечить себе время для занятий наукой. Это решение было эквивалентно получению в наше время стипендии. Я спросил %тсона, много ли религиозных ученых он знает нынче. "Почти никого, — ответил он. — Иногда я встречаю кого-нибудь, но чувствую себя не совсем уютно, — смеется, — потому что, зна-

::" Не путать с неофициальным проектом генома человека под руководством блестя­щего (и нерелигиозного) "пирата" от науки Крэга Вентера.

 

ешь, трудно поверить, что кто-то может принимать за правду информацию, полученную в форме откровения".

Фрэнсис Крик, коллега Уотсона, с которым они вместе совершили революцию в молекулярной генетике, отказался от членства в совете колледжа Черчилля из-за решения колледжа построить часовню (по требованию благотворителя). Во время моего интервью с Уотсоном в Клэр я выразил мнение о том, что, в отличие от него и Крика, некоторые люди не признают существования конфликта между наукой и религией, потому что, по их мнению, наука объясняет, как мир работает, а рели­гия — зачем он существует. Уотсон возразил: "Но я не думаю, что мы существуем зачем-то. Мы — продукт эволюции. Мне могут возразить: "Раз вы не видите перед собой цели, ваша жизнь, должно быть, довольно уныла". Но у меня, как пра­вило, есть цель, например сейчас — хорошо пообедать". Что нам и правда удалось сделать.

Попытки непоколебимых сторонников религии найти действительно выдающихся, современных, верящих в бога уче­ных граничат с отчаянием и тщетой своей напоминают гулкие звуки, доносящиеся при выскребании остатков со дна бочки. Единственный обнаруженный мною веб-сайт, перечисляю­щий "ученых-христиан, получивших Нобелевскую премию", приводит шесть фамилий из нескольких сотен лауреатов. Но оказалось, что из этих шести четверо премии не получали, а по крайней мере один, насколько мне известно, не является верующим и ходит в церковь только по причинам социального характера. В результате проведенного Бенджамином Бейт-Халлами более систематического изучения этого вопроса "выяснилось, что среди лауреатов Нобелевской премии по всем наукам, а также литературе, отмечается поразительно высокая степень нерелигиозности по сравнению с населением стран их проживания"*2.

Опубликованное Ларсоном и Уитхемом в 199$ Г°ДУ в веду­щем журнале "Природа" исследование показало, что из аме-

 

риканских ученых, достаточно высоко ценимых коллегами, чтобы быть выбранными в Национальную академию наук (степень, аналогичная членству в совете Королевского науч­ного общества в Великобритании), только около j процентов верят в персонифицированного бога», такое преобладание атеистов почти зеркально противоположно картине в амери­канском обществе в целом, где более 90 процентов населения верят в сверхъестественное существо какого-либо рода. Для менее известных ученых, не являющихся членами Нацио­нальной академии наук, отмечаются промежуточные данные. Как и в случае их более маститых коллег, верующие состав­ляют меньшинство, но гораздо большее в процентном отно­шении — около 4° процентов. В соответствии с ожиданиями американские ученые оказываются менее религиозными, чем население в целом, а самые выдающиеся ученые являются самыми нерелигиозными из всех. Наиболее поразительный вывод данного исследования — полярная противоположность между религиозностью американских масс и атеизмом интел­лектуальной элиты'4.

Довольно забавно, что это исследование Ларсона и Уит-хема цитируется на одном из ведущих веб-сайтов креацио­нистов "Ответы Бытия" (Answers in Genesis), но не в качестве доказательства несостоятельности религии, а как оружие во внутрипартийной борьбе с теми из верующих, кто утверждает, что эволюция совместима с религией. Под заголовком "Нацио­нальная академия наук безбожна до основания"55 "Ответы Бытия" приводят заключительный абзац письма Ларсона и Уитхема редактору "Природы":

После того как мы подвели итоги исследования, НАН (Нацио­нальная академия наук) выпустила брошюру, призывающую пре­подавать эволюцию в государственных школах этот вопрос вызывает в США постоянные трения между научным сообще­ством и некоторыми консервативными христианами. Брошюра

 

заверяет читателя: "Наука не призвана решать, существует бог или нет". Президент НАН Брюс Альберте заявил: "Многие выда­ющиеся члены Академии являются очень религиозными людьми, многие из них биологи, которые также верят в эволюцию". Результаты нашей работы доказывают обратное.

Создается впечатление, что Альберте обратился к NOMA-гипотезе по причинам, рассмотренным в разделе "Эволюци­онная школа имени Невилла Чемберлена" (см. главу 1). Перед "Ответами Бытия" задачи стояли совершенно другие.

В Великобритании (а также в других странах Содруже­ства, включая Канаду, Австралию, Новую Зеландию, Индию, Пакистан, англоязычные страны Африки и т. п.) организа­цией, эквивалентной американской Национальной акаде­мии наук, является Королевское научное общество. Во время публикации этой книги мои коллеги Р. Элизабет Корнуэлл и Майкл Стиррат готовят к печати результаты аналогичного, но более тщательного исследования религиозных взглядов членов совета Королевского научного общества. Выводы авто­ров будут опубликованы в полной форме позднее, однако они любезно позволили мне привести предварительные данные. Для количественной оценки мнений использовался стандарт­ный метод — семибалльная шкала Лайкерта. Анкета была разо­слана по электронной почте всем 1074 членам совета Коро­левского научного общества, имеющим электронный адрес (подавляющее большинство), на нее откликнулись 23 про­цента опрошенных (хороший результат в такого рода иссле­довании). В анкете предлагалось оценить ряд утверждений, например: "Я верю в персонифицированного бога, который следит за жизнью человека, выслушивает молитвы и отвечает на них, печется о грехах и проступках и судит нас". Участни­кам предлагалось оценить каждое утверждение по шкале от i (категорически не согласен) до у (абсолютно согласен). Про­вести сравнение с результатами исследования Ларсона и Уит-

 

хема немного сложно, потому что они предлагали ученым делать выбор по трехбалльной, а не семибалльной шкале, но в целом полученные результаты очень сходны. Подавляющее большинство членов совета Королевского научного общества, аналогично подавляющему большинству членов американ­ской НАН, являются атеистами. Только з,3 процента членов совета полностью согласились с утверждением о существова­нии персонифицированного бога (выбрали значение 7), в то время как 78,8 процента категорически с этим не согласились (выбрали значение i). Если назвать "верующими" участников, выбравших 6 или у, а "неверующими" — выбравших i или г, то количество неверующих составило 213 против всего лишь 12 верующих. Аналогично Ларсону и Уитхему, а также в соответ­ствии с выводами Бейт-Халлами и Аргайла, Корнуэлл и Стир-рата выявили небольшую, но значимую тенденцию к большему проявлению атеизма среди ученых-биологов по сравнению с физиками. Подробности данного исследования и другие интересные выводы авторов см. в их собственной, готовой вскоре появиться работе'6.

Оставив теперь лучшие умы Национальной академии и Королевского общества, зададимся вопросом: имеются ли основания утверждать, что процент атеистов в целом выше среди более образованных и умных людей? Статистическая зависимость между религиозностью и уровнем образования, а также религиозностью и коэффициентом умственных спо­собностей (IQ) рассматривалась в нескольких исследованиях. В книге "Как мы верим. Богоискательство в научный век" Майкл Шермер описывает проведенный им совместно с кол­легой Фрэнком Салловеем крупТчЮМАсштабный опрос слу­чайно выбранных американцев. Наряду со многими другими интересными выводами они установили, что религиозность действительно негативно соотносится с уровнем образования (чем лучше образован человек, тем меньше вероятность, что он окажется религиозным). Религиозность также отрицательно

 

коррелирует с интересом к науке и политическим либерализ­мом (сильная отрицательная зависимость). Неудивительные результаты — так же, как и положительная зависимость между религиозностью детей и их родителей. Изучающие взгляды английских детей социологи выяснили, что только один ребе­нок из двенадцати меняет религиозные взгляды, которые ему привили в детстве.

Как и следует ожидать, различные исследователи изме­ряют разные показатели, поэтому сравнивать результаты работ зачастую нелегко. Метаанализ — это способ сравнения, при котором исследователь собирает все опубликованные по определенной теме научные работы, подсчитывает количество пришедших к одному заключению и сравнивает его с коли­чеством, сделавшим другой вывод. Единственный извест­ный мне метаанализ работ о связи религии и коэффициента умственных способностей (IQ) был опубликован Полом Бел-лом в 2OO2 году в журнале Mensa Magazine (Mensa — это обще­ство, членами которого являются люди с высоким коэффи­циентом умственных способностей, поэтому неудивительно, что их журнал публикует статьи на близкую им тему'7). Белл пришел к следующему заключению: "С 1927 года было про­ведено 43 исследования соотношений между религиозностью и уровнем образованности/коэффициентом умственного раз­вития; все, кроме четырех, выявили обратную зависимость. То есть чем выше умственное развитие или уровень образования человека, тем менее вероятно, что он окажется религиозным или будет придерживаться верований любого толка".

Метаанализ всегда дает менее конкретные (более обоб­щенные) результаты, чем любое из включенных в него иссле­дований. Было бы интересно получить результаты новых выполненных в этом направлении работ, а также новых опро­сов, проведенных среди членов элитных организаций, таких как национальные академии, среди лауреатов главных премий и медалей, например Нобелевской, премии Крейфурда, уче-

 

ных, получивших медаль Филдса, медаль "Космос", премию Киото и другие. Надеюсь, что результаты подобных исследо­ваний войдут в последующие издания этой книги. А на основе имеющихся работ можно сделать резонное заключение: апо­логетам религии стоило бы в своих же собственных интересах попридержать язык насчет массовой приверженности миро­вых светил религиозным взглядам, по крайней мере, когда речь идет об ученых.

 

Пари Паскаля

 

ВЕЛИКИЙ ФРАНЦУЗСКИЙ МАТЕМАТИК БЛЕЗ Паскаль полагал, что каким бы невероятным ни казалось существование бога, тем не менее прои­грыш в случае "неверного ответа" чересчур велик. Выгоднее верить в бога, потому что, если он есть, вы получаете вечное блаженство, а если его нет, то вы при этом ничего не теряете. С другой стороны, если вы не верите в бога, а оказывается, что он существует, вы прокляты навечно; если же вы правы и его нет, то для вас ничего не меняется. Выбор на первый взгляд очевиден: верьте в бога.

Тем не менее есть в этом аргументе что-то странное. Невоз­можно верить или не верить во что-то по выбору. Я, по край­ней мере, не могу верить только потому, что так решил. Я могу на основании своего решения ходить в церковь, читать никей-ский Символ веры, даже клясться на стопке Библий, что я верю каждому написанному в них слову. Но все это не сделает меня верующим, если я на самом деле не верю. Пари Паскаля может быть лишь аргументом в пользу того, что выгодно притво­ряться верующим. И пусть вам повезет и бог, в которого вы якобы верите, не окажется всеведущим, потому что иначе ему ничего не стоит раскусить ваши уловки. Дурацкая идея о том, что можно верить по выбору, замечательно высмеяна в книге Дугласа Адамса "Детективное агентство Дирка Джентли", где читатель встречается с роботом по имени Электрический Монах — бытовым прибором, в обязанности которого входит "верить за вас и таким образом освобождать вас от этой обре-

 

менительной необходимости". В рекламе усовершенствован­ной модели сообщалось, что она может "верить в такие вещи, в которые с трудом поверили бы даже жители Солт-Лейк-Сити".

Но в любом случае почему мы с такой готовностью верим в то, что самый лучший способ ублажить бога — это верить в него? Разве не может оказаться, что бог столь же охотно воз­наградит доброту, щедрость или скромность? Или искрен­ность? А что, если бог — ученый, который выше всего ценит целеустремленный поиск истины? В конце концов, разве творец Вселенной не обязан быть ученым? Бертрана Рассела как-то спросили, что бы он сказал, если, умерев, оказался бы лицом к лицу с всевышним, вопрошающим, почему он в него не верил. "Слишком мало доказательств, Господи, слишком мало доказательств", — был (чуть не сказал бессмертный) ответ Рассела. Разве бог не проявил бы больше уважения к мужественному скептицизму Рассела (не говоря о его муже­ственном пацифизме, из-за которого он оказался во время Первой мировой войны в тюрьме), чем к трусливым расчетам Паскаля? Несмотря на то что нам не дано знать, куда пово­ротил бы Господь, для доказательства несостоятельности пари Паскаля этого и не требуется. Не забывайте, речь идет о пари с исключительно неравными, по собственному утверждению Паскаля, шансами. А вы побились бы об заклад, что бог пред­почитает неискреннюю веру (или даже искреннюю веру), а не честный скептицизм?

Или представьте, что, умерев, вы сталкиваетесь не с кем иным, как с Ваалом, не менее ревнивым, как утверждают, чем его старый конкурент Яхве. Может, Паскалю было бы выгод­нее совсем не верить, чем верить в неправильно выбранного бога? Да и само по себе количество богов и богинь, на кото­рых можно делать ставки, разве не опровергает логику Паска-лева аргумента? Паскаль, скорее всего, рассуждал об этом пари в шутку, так же как и я опровергаю его ради смеха. Но мне

 

приходилось встречать людей, например подходивших ко мне с вопросами после лекций, которые всерьез приводили пари Паскаля в качестве аргумента в пользу веры, поэтому я и решил вкратце остановиться на нем.

И наконец, можно ли предложить какое-либо антипаска-лево пари? Представьте, что реально есть какой-то шанс, что бог существует. И тем не менее утверждаю, что вы проживете свою жизнь гораздо лучше и полнее, если сделаете ставку на его отсутствие, а не присутствие, — вам не нужно будет тратить драгоценное время на поклонение, принесение жертв, сраже­ния за него, гибель за него и т. д. Не хочу углубляться здесь в этот вопрос, но в следующих главах читатели сами смогут убедиться в пагубных последствиях религиозности и религи­озных ритуалов.

 

Доказательство от Байеса

 

АМЫМ СТРАННЫМ ДОКАЗАТЕЛЬСТВОМ СУЩЕ-ствования бога, с каким мне приходилось стал­киваться, является, по-моему, доказательство от Байеса, недавно выдвинутое Стивеном Анвином в книге "Вероятность бога". Я не сразу решил включать его сюда по причине его слабой убедительности, да и отсутствие вековой замшелости не добавляет ему авторитета. Но сразу по выходе в 2003 году книга Анвина привлекла вни­мание многих журналистов; на ее примере нам представляется возможность связать воедино некоторые нити умозаключений. В данном случае я симпатизирую намерению автора, потому что, как уже было сказано в главе 2, полагаю: существование бога, по крайней мере в принципе, можно исследовать как научную гипотезу. Да и сама донкихотская попытка Анвина дать численное выражение подобной вероятности, бесспорно, забавна.

Похоже, что подзаголовок "Простой расчет, подтвержда­ющий основу основ" был позднее добавлен издателем, потому что в самой работе Анвина такого самонадеянного заявления найти не удается. Эту книгу точнее было бы охарактеризовать как руководство для пользователя — типа "Теорема Байеса для чайников", и исследование существования бога приво­дится в ней в качестве остроумного примера. Анвин с таким же успехом мог использовать для объяснения теоремы Байеса гипотетический случай убийства. Следователь рассматривает доказательства. Отпечатки пальцев на револьвере уличают г-жу

 

Пикокк. Степень этого подозрения можно выразить, прице­пив к нему количественную оценку. Но у профессора Плама есть мотив навести на г-жу Пикокк подозрение. Уменьшим степень подозрения г-жи Пикокк на соответствующую вели­чину. По результатам судебной экспертизы с 70-процентной вероятностью можно заключить, что выстрел из револьвера был сделан с большого расстояния с замечательной точно­стью, что заставляет предположить, что убийца — не нови­чок в обращении с оружием. Выразим количественно степень возникшего подозрения в отношении генерала Мастарда. А самые сильные мотивы для убийства имеются у преподоб­ного отца Грина*. Увеличим количественную оценку вероят­ности его вины. Однако длинный белый волос на пиджаке убитого, несомненно, принадлежит госпоже Скарлетт... и так далее. В голове сыщика сплелись в клубок более или менее субъективно оцененные степени вероятной вины участни­ков события. Предполагается, что теорема Байеса поможет ему отыскать правильное решение. Она представляет собой математический инструмент, объединяющий ряд приблизи­тельных вероятностных оценок и позволяющий в результате получить окончательный вывод и количественную оценку его вероятности. Но, безусловно, качество окончательного вывода не может быть выше качества использованных для его получения исходных данных. А эти данные, как правило, являются результатом субъективной оценки со всеми неиз­бежно вытекающими отсюда недостатками. Налицо явное проявление принципа "мусор на входе — мусор на выходе" (GIGO Garbage In, Garbage Out). В отношении примера Анвина с богом "приложимость принципа GIGO" — это чересчур мягко сказано.

::" Преподобный отец Грин — персонаж продаваемой в Англии (где она появилась), Австралии, Новой Зеландии, Индии и других англоговорящих странах настоль­ной игры Cluedo; в американской версии он, однако, почему-то превращается в господина Грина. Интересно почему?

 

По профессии Анвин — консультант по оценке рисков, предпочитающий байесовские заключения другим методам статистики. И демонстрирует он теорему Байеса не с помо­щью детективной истории, а на примере самой крупной проблемы — вероятности существования бога. В качестве исходной позиции принимается полная неопределенность, которую в количественном выражении он оценивает так: 5<э процентов — вероятность существования бога и 50 процен­тов — вероятность его отсутствия. Далее он приводит шесть факторов, влияющих на данные вероятности, количественно взвешивает каждый из них, закладывает значения в матема­тический аппарат теоремы Байеса и смотрит, что тот выдаст. Проблема (подчеркиваю еще раз) заключается в том, что шесть исходных взвешенных значений являются не измеренными количественными данными, а просто личными оценками Сти­вена Анвина, выраженными, чтобы их можно было использо­вать, в цифрах. Вот эти шесть факторов.



  1. Мы осознаем добро.




  2. Люди совершают зло (Гитлер, Сталин, Саддам Хусейн).



 



  1. В природе существует зло (землетрясения, цунами, ураганы).




  2. Возможно существование малых чудес (я потерял ключи

    и вновь их нашел).




  3. Возможно существование великих чудес (Иисус мог вос­

    стать из мертвых).



6. Люди испытывают религиозные переживания.

Сколько бы в этом ни было смысла (на мой взгляд — нет нисколько), в результате этой байесовской свистопляски бог

 

сначала вырывается вперед, потом сильно отстает, потом, собравшись с силами, опять дотягивает до начальной 50-про­центной отметки и, наконец, по мнению Анвина, добива­ется 67-процентного шанса на существование. Но тут Анвин решает, что 67 процентов недостаточно, и он делает странный маневр: вводит в игру аварийный резерв — "веру", что позво­ляет богу воспарить до 95 процентов. Все описанное похоже на шутку, но именно так оно представлено в книге. Хотелось бы понять, как автор обосновывает все это, но об этом в книге больше ничего не говорится. Мне уже приходилось раньше сталкиваться с подобного рода бессмыслицей, когда я просил разумных во всех других отношениях религиозных ученых обосновать их веру, учитывая, что никаких доказательств в ее пользу не существует: "Согласен, доказательств нет. Именно поэтому она и называется "вера" (последняя фраза выдается почти язвительно, без какого-либо смущения или диском­форта).

Удивительно, но в шестерку факторов Анвина не попали ни аргумент от целесообразности, ни остальные "доказатель­ства" Фомы Аквинского, ни какой-либо из других разно­образных онтологических аргументов. Они его не устраивают и не добавляют ни крупицы к количественной оценке веро­ятности бога. Будучи хорошим статистиком, автор обсуждает их и отбрасывает как непригодные. Хочу его с этим поздра­вить, хотя мы отвергаем эти доказательства по разным при­чинам. Но, по моему мнению, аргументы, попавшие с его попустительства в машину Байеса, не менее слабы. Напри­мер, я бы дал им совсем другую субъективную оценку и, соот­ветственно, иное, чем он, весовое выражение; да и кого вол­нуют субъективные оценки? Он полагает, что факт осознания нами добра и зла служит веским доказательством присутствия бога, тогда как я не вижу, каким образом данный факт вообще может изменить вероятность этого присутствия по сравнению с изначально принятым значением. В главах 6 и у я надеюсь

 

показать, что наличие у нас способности отличать хорошее от дурного никак не связано с существованием сверхъестествен­ного божества. Так же, как и наша способность наслаждаться исполнением бетховеновского квартета, наше осознание добра и зла (из которого мы вовсе не обязательно делаем пра­вильные выводы) остается таковым вне зависимости от того, существует бог или нет.

С другой стороны, Анвин полагает, что существование зла, особенно таких стихийных бедствий, как землетрясения и цунами, увеличивает вероятность отсутствия бога. И здесь опять мнение Анвина противоположно моему, однако идет рука об руку с рассуждениями многих совестливых теологов. "Богооправдание" (отстаивание божественного провидения перед лицом присутствия в мире зла) уже не одно столетие мешает спать теологам. Влиятельный "Оксфордский справоч­ник по философии" называет проблему зла "наиболее силь­ным возражением, с которым приходится сталкиваться тра­диционному теизму". Но этот аргумент можно использовать только против существования хорошего бога. "Хорошесть" не является необходимым условием гипотезы бога, а только — желаемой добавкой.

Нужно признать, что многие лица с теологическим укло­ном зачастую хронически не способны отличать желаемое от действительного. Но для более искушенных индивидуумов, верующих в некое сверхъестественное существо, разрешить проблему зла до смешного легко. Просто нужно постулиро­вать зловредного бога — вроде того, что населяет страницы Ветхого Завета. Или, если вас это не устраивает, изобретите отдельного злого бога, назовите его Сатаной и сваливайте происходящее в мире зло на его мировую битву с добрым богом. Либо — более изощренное решение — постулируйте, что у бога есть дела поважнее, чем заниматься мелкими челове­ческими проблемами. Либо что бог видит страдания, но рас­сматривает их как цену, которую человечество должно платить

 

за свободу воли и поступков в упорядоченном, управляемом законами космосе. Существуют теологи, поддерживающие каждое из вышеприведенных утверждений.

Поэтому, доведись мне, подобно Анвину, применять тео­рему Байеса, ни проблема зла, ни все моральные вопросы вме­сте не заставили бы меня изменить вероятность бога (заданные Анвином 5 о процентов) ни в ту, ни в другую сторону. Но я не собираюсь больше об этом рассуждать, потому что в любом случае я не в восторге от использования субъективных оценок, кому бы они ни принадлежали.

Имеется гораздо более сильный аргумент, не зависящий от субъективных мнений отдельных лиц, — аргумент от неверо­ятности. И он-то уводит нас очень далеко от половинчатого агностицизма, по мнению теологов — в сторону теизма, по моему мнению — в сторону полного атеизма. Я уже несколько раз обращался к этому аргументу; его целиком можно свести к известному вопросу: "Кто создал бога?", к которому боль­шинство думающих людей рано или поздно приходят. Бога-творца использовать для объяснения сложно организованной Вселенной нельзя, потому что любой бог, способный что-либо сотворить, сам должен быть достаточно сложным; и тогда воз­никает аналогичный вопрос о его появлении. Встает неразре­шимая проблема бесконечного членения бога. При помощи данного аргумента я попытаюсь в следующей главе продемон­стрировать, что, хотя доказать отсутствие бога с абсолютной точностью невозможно, вероятность его существования очень и очень мала.

 

 

 

Глава четвертая Почему бога почти наверняка нет

Подобно тому как ведьм приводят в ужас первые

признаки рассвета, священники различных сект

страшатся достижений науки, злобно косясь на роковую

обличительницу, сулящую крах кормивших их

хитроумных уловок.

Томас Джефферсон

 

"Боинг-747" к полету готов

 

ДОКАЗАТЕЛЬСТВО ОТ НЕВЕРОЯТНОСТИ ВЫГЛЯ­ДИТ довольно убедительно. В своем традицион­ном виде — как и доказательство от целесообраз­ности — сегодня это, пожалуй, самый распространенный аргумент в пользу существо­вания бога, и огромное множество теистов убеждено в его абсолютной неопровержимости. Согласен, это очень сильный и, похоже, действительно неопровержимый аргумент, но только доказывает он полностью противополож­ное тому, что утверждают теисты. Корректно применяя доказательство от невероятности, отсутствие бога можно дока­зать почти стопроцентно. Аргумент, демонстрирующий отсут­ствие бога с точки зрения статистики, я называю "сборка гото­вого к полету "Боинга-747"-

Поводом для названия послужила остроумная выдумка Фреда Хойла про свалку и "Боинг-747"- У меня были сомнения относительно авторства, но его подтверждает коллега Хойла Чандра Викрамасингх'8. По мнению Хойла, вероятность зарож­дения жизни на Земле не превышает вероятности того, что пролетающий над свалкой ураган случайно соберет из валя­ющихся в беспорядке деталей готовый к полету "Боинг-747"-Эту метафору часто цитируют, проводя аналогию между "боингом" и появившимися в результате эволюции сложными живыми организмами. И действительно, вероятность воз­никновения в результате случайной группировки отдельных частей жизнеспособных лошади, жука или страуса вполне

 

сопоставима с вероятностью появления "боинга". В этом-то, вкратце, и заключается любимый аргумент креационистов — но придумать его могли только люди, абсолютно не разбираю­щиеся в механизме естественного отбора; люди, полагающие, что естественный отбор — это своего рода рулетка, тогда как на самом деле это — при правильном понимании термина "случайность" — нечто совершенно противоположное.

Сущность доказательства от невероятности в изложении креационистов никогда не меняется, даже когда они решают нацепить политически выгодную маску "разумного замысла" \ Берется явление природы — живой организм, его отдельный сложный орган или еще что-нибудь — от молекулы до самой Вселенной — и абсолютно справедливо объявляется о стати­стической невероятности его появления. Иногда при этом используется терминология теории информации: дарвини­стам предлагают объяснить источник всей содержащейся в живых организмах информации; понятие "содержание информации" применяется в данном контексте как оценка невероятности появления, или "оценка чуда". Либо вспоми­нают избитое изречение экономистов: бесплатный сыр бывает только в мышеловке — и обвиняют дарвинистов в попытке заполучить что-то "даром". В этой главе я собираюсь показать, почему дарвиновский естественный отбор — это единствен­ное известное решение загадки появления информации, кото­рую по-другому объяснить нельзя. Показать, что это гипотеза бога пытается получить вещи задаром. Это бог желает лако­миться бесплатным сыром, сидя снаружи мышеловки, и вдоба­вок одновременно быть этим сыром. Какой бы статистически невероятный объект мы ни пытались объяснить при помощи "разумного творца", сам "творец" при этом будет, как минимум, настолько же невероятным. Бог и есть тот самый "Боинг-747"-

Сторонников "разумного замысла" кто-то едко назвал "креационистами в деше­вом фраке".

 

Согласно доказательству от невероятности, сложные объ­екты не могут появляться случайно. Но многие полагают, что выражение "появиться случайно" означает "появиться без преднамеренного сознательного планирования". Поэтому неудивительно, что невероятность случайного появления они принимают за доказательство наличия "разумного замысла". Дарвиновский естественный отбор демонстрирует ложность подобного заключения в отношении биологических неве­роятностей. И хотя дарвинизм, по-видимому, не может быть применен непосредственно к неживой природе, например к космологии, он стимулирует мысль и в других областях зна­ния, находящихся за пределами его исконной биологической "территории".

Глубокое понимание дарвинизма учит нас с осторожно­стью относиться к поверхностному заключению о том, что "разумный замысел" — это единственная альтернатива случаю; оно позволяет находить пути, по которым шел постепенный, медленный рост сложности. Такие философы, как Хьюм, еще до Дарвина понимали, что невероятность жизни не означает непременного наличия ее творца, но им не удалось найти аль­тернативного объяснения. После Дарвина мы должны с глу­боким, на уровне костного мозга, подозрением относиться к самой идее "разумного замысла". Люди провели немало вре­мени в ловушке иллюзии "разумного замысла"; Дарвин защи­тил нас от нее, открыв нам глаза и пробудив наше сознание. И очень жаль, что это помогло не всем.

 

Естественный отбор пробуждает сознание

 

В ОДНОМ НАУЧНО-ФАНТАСТИЧЕСКОМ РОМАНЕ астронавты тоскуют по родине: "Подумать только, на Земле сейчас весна!" Возможно, вы не сразу заметили, что в этой фразе не так, и неудиви­тельно — превосходство Северного полушария бессознательно подразумевается большей частью его обитате­лей и даже некоторыми жителями другой половины земного шара. И происходит это именно "бессознательно". В такой ситуации сознание нужно будить. В Австралии и Новой Зеландии выпускаются — и вовсе не ради забавы — карты, на которых Южный полюс расположен наверху. Представьте, как такие развешанные в классных комнатах карты стимулировали бы новый взгляд на мир у школьников Северного полушария, служили бы им ежедневным напоминанием того, что "север" — это произвольно выбранное, не имеющее бесспорного права находиться наверху направление. Поражая воображение, эти карты заставляли бы детей задумываться о мире. Придя домой, дети рассказывали бы о них родителям — не будем забывать, что одним из главнейших даров учителя ученикам является обретаемая детьми возможность изумить родителей.

Кроющееся в пробуждении нового мышления могущество я осознал на опыте феминисток. Безусловно, попытки ввести в обиход термин "herstory" не свидетельствуют о блестящем уме, хотя бы потому, что "his" в слове "history"* ("история")

::" Her — личное местоимение женского рода. (Прим. ред.)

 

этимологически никак не связана с местоимением мужского рода "his". Это предложение так же нелепо, как и увольнение в 1999 году вашингтонского чиновника за якобы расистское употребление прилагательного "niggardly"*. Но даже такие несуразные примеры, как "herstory" или "niggardly", умудря­ются направить мысль в новое русло. Отсмеявшись, подивив­шись филологическим шероховатостям, начинаешь понимать, что "herstory" представляла бы исторические события совсем в другом свете. В настоящее время, как широко известно, в рам­ках пробуждения нового мышления не утихает борьба за рав­ноправное использование родовых местоимений. Он или она должен или должна подумать, позволяет ли ему или ей чувство стиля писать подобные фразы. Однако, оставив в стороне досад­ную проблему косноязычности, мы оказываемся лицом к лицу с ущемленными чувствами половины рода человеческого. Man (мужчина, человек), mankind (человечество), the Rights of Man (права человека), all men are created equal (все люди созданы равными), one man one vote (один человек — один голос) — в английском языке женщины игнорируются слишком часто*". В молодости мне никогда не приходило в голову, что женщин может обидеть такое выражение, как "the future of man" ("буду­щее человечества"). Но в последующие десятилетия мы научи­лись думать по-другому. Даже лица, продолжающие исполь­зовать слово "мужчина" ("man") в качестве синонима слову "человек", частично осознают свою неправоту, а порой делают это в пику, борясь за языковую традицию или намеренно желая бросить вызов феминисткам. Все участники этой актуальной

Niggardly — скупой, прижимистый (англ.), по звучанию напоминает оскорбитель­ное прозвище "nigger". (Прим. ред.)

В классическом латинском и греческом ситуация проще. Латинское слово "homo" (и греческое "anthropos") означает человек, vir (andros) — мужчина, femina (gyne-) — женщина. Таким образом, антропология изучает все человечество, а андрология и гинекология — это занимающиеся соответствующими полами области медицины.

 

дискуссии уже не могут мыслить по-старому, даже если они с удвоенным жаром отрицают новые идеи.

Итак, позаимствовав у феминисток действенную тактику пробуждения сознания, мне хочется применить ее, говоря о естественном отборе. Естественный отбор не только объ­ясняет существование жизни; он также позволяет по-новому оценить способность науки демонстрировать, как из прими­тивных начальных структур, без какого-либо сознательного управления, может развиваться организованная сложность. Глубоко осознав природу естественного отбора, мы можем уве­реннее продвигаться в других областях науки. Приобретенное знание позволяет легче выявлять в них ложные альтернативы, подобные тем, что в додарвиновское время смущали биологов. Ну кто до Дарвина мог представить, что настолько очевидно спроектированный объект, как крыло стрекозы или орлиный глаз, является на самом деле продуктом долгой цепочки не слу­чайных, но абсолютно естественных событий?

Доказательством способности дарвинизма пробуждать новое мышление служит трогательный и забавный рассказ Дугласа Адамса о его собственном преображении в радикаль­ного атеиста — на "радикальном" он настаивал сам, чтобы его не приняли по ошибке за агностика. Надеюсь, мне простят невольную саморекламу, если я процитирую ниже его слова. В качестве оправдания скажу, что обращение Дугласа, вызван­ное чтением моих ранних книг (которые не преследовали цели обратить кого-либо), навело меня на мысль посвятить эту при­званную обращать книгу его памяти. В перепечатанном после его смерти в книге "Лосось сомнения" интервью журналист спрашивал, как он стал атеистом. Начав ответ с рассказа о том, почему он стал агностиком, Дуглас далее сказал:

И я все думал, думал, думал. Но мне не хватало фактов, так что я ни до чего не додумался. Идея бога представлялась мне крайне сомнительной, но, чтобы построить убедительную рабо-

 

чую модель, объясняющую, скажем, жизнь, Вселенную и все, что в ней есть, мне не хватало знаний. Но я не сдавался и все про­должал читать и думать. И вот, когда мне было лет трид­цать, я натолкнулся на эволюционную биологию, особенно помню книжки Ричарда Докинза "Эгоистичный ген" и потом еще "Сле­пой часовщик"; и неожиданно (по-моему, когда я второй раз пере­читывал "Эгоистичный ген") все встало на свои места. Передо мной была концепция, поражающая своей простотой, но одновре­менно естественным образом объясняющая всю бескрайнюю, обе­скураживающую сложность жизни. По сравнению с испытанным мною в тот момент трепетом описываемый верующими людьми благоговейный трепет религиозных откровений кажется, честно говоря, глуповатым. Если выбирать, я, без сомнения, предпочту трепету невежества трепет познания".

Поражающая простотой концепция, о которой говорит Дуглас, ко мне, конечно, отношения не имеет. Он ведет речь о дар­виновской теории эволюции путем естественного отбора — замечательном научном инструменте пробуждения сознания. Мне так не хватает тебя, Дуглас. Ты — мой самый умный, весе­лый, отзывчивый, остроумный, высокий и, возможно, един­ственный — обращенный. Думаю, многое в этой книге тебя рассмешило бы, хотя и не так сильно, как тебе, бывало, удава­лось рассмешить меня.

Философ-естествовед с научным складом ума Дэниел Ден-нет заметил, что теория эволюции отрицает одно из самых древних человеческих убеждений: "Убеждение, что изготовить сложную штуку может только еще более сложная и хитрая штука. Я называю эту идею нисходящей теорией творения. Копье не может создать оружейника. Подкова не может соз­дать кузнеца. Горшок не может создать гончара"60. Исклю­чительная революционность вклада Дарвина в человеческое познание мира состоит в открытии механизма, работающего вопреки общепринятому интуитивному убеждению; именно

 

этим объясняется способность его теории менять мировоз­зрение.

Как это ни удивительно, но даже блестящим ученым в отличных от биологии областях бывает необходимо про­будить свое сознание подобным образом. Фред Хойл был блестящим физиком и специалистом в области космологии, но допущенные им биологические ошибки, вроде аналогии "Боинга-747" или отрицания подлинности ископаемого архе­оптерикса, возможно, свидетельствуют о нехватке более глубо­кого знакомства с механизмом естественного отбора. В общих чертах, думаю, он его понимал. Но, вероятно, чтобы полно­стью осознать возможности естественного отбора, нужно "повариться" в нем, погрузиться в него с головой, целиком отдаться его течению.

Другие науки также расширяют горизонты нашего мыш­ления. Специальность Фреда Хойла — астрономия — в пря­мом и переносном смысле ставит нас на место, сбивая спесь до уровня, подобающего крошечной сцене, на которой раз­ворачиваются наши жизни, — пылинке среди мириад других обломков космического взрыва. Геология напоминает о крат­кости нашего существования — как личного, так и видового. Она перевернула мировосприятие Джона Рёскина и в 1851 году вырвала из его уст памятную жалобу: "Ах, как хорошо бы мне жилось, оставь меня в покое эти геологи со своими ужасными молотками! Их стук раздается в конце каждого библейского стиха". Аналогичное влияние на наше восприятие времени оказывает эволюция, и неудивительно: ее работа отмеряется по геологической временной шкале. Но дарвиновская эво­люция, и особенно естественный отбор, делают еще кое-что, а именно: устраняют иллюзию замысла в области биологии и учат нас с подозрением относиться к любым гипотезам "разумного замысла" в таких науках, как физика и космология. Думаю, что физик Леонард Сасскинд именно это имел в виду, когда написал: "Я не историк, но тем не менее хочу заявить

 

следующее: современная космология началась с Дарвина и Уол­леса. В отличие от своих предшественников они сумели объяс­нить наше существование, не прибегая к помощи сверхъесте­ственных сил... Дарвин и Уоллес установили планку не только в области естествознания, но также и космологии"61. Другими физиками, не нуждающимися в лекциях относительно ценно­сти вклада дарвинизма, являются Виктор Стенгер, книгу кото­рого "Нашла ли наука бога?" (ответ: не нашла) я рекомендую вниманию читателя, а также Питер Аткинс. Работа последнего "Еще раз о сотворении" стала моим любимым произведением в жанре научной поэзии в прозе.

Не устаю поражаться тем из теистов, чье сознание отнюдь не пробудилось в том смысле, о котором я говорю, и которые вместо этого восхваляют нынче естественный отбор как "божье орудие Творения". Эволюция методом естественного отбора — это простой и удобный способ заполнить мир живыми орга­низмами, заявляют они. Богу не нужно трудиться до седьмого пота! Питер Аткинс, введя в вышеупомянутой книге гипотезу ленивого бога, который пытается, затратив минимум усилий, создать наполненную жизнью Вселенную, доводит эту цепочку рассуждений до логического, безбожного заключения. Лени­вый бог Аткинса превосходит бездеятельностью даже деист-ского бога просвещенного XVIII века: deus otiosus — буквально бог в отпуске, безработный, бездельник, излишний и ненуж­ный. Шаг за шагом Аткинс сводит работу ленивого бога на нет, пока тому совсем ничего не остается: в общем-то, и суще­ствовать ему совершенно незачем. В голове крутится памятное остроумное нытье Вуди Аллена: "Если окажется, что бог есть, вряд ли он злодей. Но, как ни крути, приходится признать, что он, в общем-то, двоечник".

 

Нечленимая сложность

 

МАСШТАБ РЕШЕННОЙ ДАРВИНОМ И УОЛЛЕ-сом проблемы трудно переоценить. Можно упомянуть в качестве примеров анатомию, строение клетки, биохимию и поведение бук­вально любого живого организма. Но наибо­лее яркие образчики якобы "разумного замысла" выбирают по понятным причинам авторы-креационисты; поэтому я решил, не без иронии, позаимствовать примеры для обсуждения из креационистского текста. Автор книги "Жизнь — откуда она взялась?" на обложке не указан, но напечатана она "Обще­ством Сторожевой башни" на i6 языках тиражом в и миллио­нов экземпляров и, видимо, является любимым чтивом многих, потому что из этих 11 миллионов экземпляров доброжелатели прислали мне из разных стран в качестве непрошеного подарка целых шесть штук.

Открыв наугад это анонимное и щедро распространяе­мое издание, наталкиваемся на губку, известную под назва­нием "корзинка Венеры" (Euplectella), а под ней — слова не кого-нибудь, а сэра Дэвида Аттенборо: "Никакой фантазии не под силу вообразить сплетенный из кремниевых игл ске­лет такой сложности, какой мы встречаем у этой губки, "кор­зинки Венеры". Каким образом малозависимые друг от друга микроскопрические клетки могут, работая совместно, произ­вести миллионы стекловидных игл и соорудить прихотливое, прекрасное кружево? Мы не знаем". Авторы из "Сторожевой башни", не теряя времени, вворачивают свою реплику: "Но мы

 

знаем наверняка: вряд ли это произошло благодаря случаю". Конечно, вряд ли это произошло благодаря случаю. С этим никто и не спорит. Именно такую загадку — статистическую невероятность возникновения скелета, подобного скелету Euplectella, — обязана решить любая теория жизни. Чем ниже статистическая вероятность, тем меньше надежды, что реше­нием проблемы окажется случай; в этом и есть сущность неве­роятного. Ошибочно предполагают, что решением загадки может быть либо "разумный замысел", либо случай. Однако это не так. Решением загадки может быть либо "разумный замысел", либо естественный отбор. Принимая во внимание исключительно низкую вероятность, которую мы наблюдаем в живых организмах, случай решением быть не может, и ни один здравомыслящий биолог никогда этого не заявлял. "Разум­ный замысел", как мы увидим позднее, также не может служить настоящим решением; однако сейчас я хочу вернуться к опи­санию задачи, которую обязана решить любая теория жизни, а именно — как избавиться от случайности.

Листая страницы книги, напечатанной "Сторожевой баш­ней", находим замечательное растение, известное под назва­нием "трубка датчанина" (Aristolochia trilobata, кирказон трехлопастной). Кажется, что все его части специально спро­ектированы для пленения и окутывания пыльцой насекомых, прежде чем те направятся к другой "трубке". Изощренная элегантность цветка вызывает у "Сторожевой башни" вопрос: "Разве такое могло возникнуть случайно? Разве перед нами не работа "разумного творца"?" Повторим еще раз: нет, конечно, это не могло возникнуть случайно. И еще раз: "разумный замы­сел" не является реальной альтернативой случайности. Есте­ственный отбор — это не только правдоподобное, элегантное, экономичное решение; это единственная рабочая, действен­ная альтернатива случайности из всех когда-либо предложен­ных. По поводу "разумного замысла" можно выдвинуть то же самое возражение, как и по поводу случайного возникновения.

 

Данное решение не избавляет нас от статистической невероят­ности. А чем ниже уровень вероятности, тем менее вероятен и сам "разумный замысел". Стоит взглянуть непредвзято — и становится очевидно, что "разумный замысел" только усугу­бляет проблему. Это, повторю еще раз, происходит потому, что, как только мы прибегаем к идее создателя (создательницы), так немедленно, в первую очередь, приходится объяснять загадку его (ее) собственного появления. Любое существо, достаточно разумное, чтобы сотворить такой маловероятный объект, как "трубка датчанина" (или Вселенная), является еще более неве­роятным, чем сама "трубка датчанина". Вместо того чтобы оборвать злополучную цепочку вопросов, бог мстительно усу­губляет путаницу.

Перевернем еще несколько страниц книги "Стороже­вой башни". В глаза бросается поэтическое описание сек­войи (Sequoiadendron giganteum, секвойядендрон гигантский). У меня к этому дереву особая слабость, потому что в моем саду растет один экземпляр — совсем еще малыш, чуть больше сотни лет от роду, но это уже самое высокое дерево в округе. "Прислонившийся к секвойе, глядя ввысь на уходящий в небо исполинский ствол, тщедушный человечек не может не испы­тывать благоговейного трепета. Разве можно сомневаться в том, что и этот могучий гигант, и крошечное семечко, из которого он появился на свет, созданы творцом?" Опять же, если вы считаете, что единственной альтернативой случайному появ­лению является "разумный замысел", то, конечно, сомневаться нельзя. Но авторы опять забывают упомянуть реальную аль­тернативу — естественный отбор. Либо они просто не пони­мают, как он работает, либо не хотят понимать.

Процесс, благодаря которому растения — будь то крошеч­ные полевые гвоздики или гигантские секвойи — получают необходимую для роста энергию, называется фотосинтезом. Снова "Сторожевая башня": "Процесс фотосинтеза включает в себя около семидесяти различных химических реакций, —

 

сказал один биолог. — Это поистине чудесный процесс". Зеле­ные растения называют "фабриками природы" — прекрасными, бесшумными, не отравляющими окружающую среду, произво­дящими кислород и пищу для всего живого. Разве они — слу­чайность? Можно ли в это поверить?" Нет, в это поверить нельзя; однако, перечисляя примеры, мы далеко не уедем. "Логика" креационистов не меняется. Берется какой-нибудь статистически невероятный естественный феномен — слиш­ком сложный, слишком прекрасный, слишком поразительный, чтобы поверить в его случайное появление. Единственной доступной воображению авторов альтернативой его случай­ному возникновению является "разумный замысел". Поэтому все объявляется делом рук творца. Ответ науки на такие псев­дологические выводы также остается неизменным. "Разумный замысел" не единственная альтернатива случайному появле­нию. Естественный отбор представляет гораздо лучшее объяс­нение. На самом деле "разумный замысел" вообще не является объяснением, так как в результате его использования на руках остается еще более сложная проблема: кто создал создателя? Ни случайному появлению, ни "разумному замыслу" не уда­ется решить загадку статистической невероятности, потому что первое объяснение само и является решаемой проблемой, а второе только отодвигает ее решение и снова приводит к ней. Настоящим решением является только естественный отбор — единственное известное нам работающее и, кроме того, уди­вительно элегантное и могущественное объяснение.

Так каким же образом естественному отбору удается решить проблему невероятности, перед которой уже на старте пасуют и случайное появление, и "разумный замысел"? Ответ заключается в том, что естественный отбор — накопительный (кумулятивный) процесс, разделяющий проблему невероят­ности на множество мелких фрагментов. На долю каждого из этих фрагментов приходится некоторая часть суммарной невероятности — но не слишком большая, чтобы сделать абсо-

 

лютно невероятным сам этот фрагмент. Если сложить множе­ство этих маловероятных событий вместе, конечный результат накопленных событий действительно окажется весьма и весьма маловероятным — слишком маловероятным для случайного появления. В своих утомительно повторяющихся аргументах креационисты говорят именно о таких конечных результатах. Рассуждения креациониста совершенно ошибочны, потому что он (думаю, на этот раз на меня не обидятся за пропуск местоимения женского рода) рассматривает появление стати­стически невероятного объекта как одиночное, единовремен­ное событие. Возможности постепенного накопления им не учитываются.

В своей книге "Поднимаясь на пик невероятного" я попы­тался показать это наглядно. Представьте себе, что одна сто­рона горы — неприступный обрыв, а другая — ведущий на вершину пологий склон. На вершине — сложное устройство, скажем, глаз или жгутиковый двигатель бактерии. Нелепое предположение возможности спонтанного возникновения такого сложного объекта аналогично попытке одним прыж­ком взлететь от подножия горы до ее вершины. Эволюция же минует отвесный склон и шаг за шагом поднимается наверх с удобной стороны — как просто! Преимущество медленного карабканья по склону по сравнению с попытками допрыгнуть до вершины настолько очевидно, что иногда поражаешься — почему никто до Дарвина не сумел разгадать загадку? Дар­вин разгадал ее спустя три века после ньютоновского annus mirabilis', хотя загадки, решенные Ньютоном, были, как пред­ставляется, более трудными.

Другой излюбленной метафорой исключительно низкой вероятности является цифровой замок банковских сейфов. Теоретически вору может повезти, и он наткнется на правиль­ную комбинацию случайно. На практике же в конструкции

* Чудесный год (лат.).

 

замка предусмотрена достаточная доля невероятности, чтобы подобное событие стало почти невозможным — примерно как "Боинг-747" Фреда Хойла. Теперь представьте плохо спроекти­рованный замок, выдающий в процессе разгадывания намеки на степень успешности попытки — как "холодно—горячо" в известной детской игре "найди тапочку". Представьте, что с приближением каждого круга к правильной цифре дверь сейфа приоткрывается, каждый раз — чуть-чуть, и из нее выпа­дает несколько купюр. В этом случае вор доберется до денег в мгновение ока.

Пытаясь использовать в своих целях доказательство от невероятности, креационисты всегда полагают, что биоло­гическая адаптация работает по принципу "все или ничего". Другое название заблуждения "все или ничего" — "нечлени­мая сложность" ("irreducible complexity", 1С). Глаз либо видит, либо нет. Крыло либо позволяет летать, либо нет. По мнению креационистов, полезных промежуточных состояний быть не может. Но это просто-напросто неверно. Такие промежу­точные состояния окружают нас повсюду, как и должно быть согласно теории. Цифровой замок жизни является именно таким устройством из игры "найди тапочку", сообщающим "теплее, холоднее, опять теплее". И пока креационисты в своем ослеплении не хотят замечать ничего, кроме неприступного обрыва, реальная жизнь потихоньку взбирается по пологому склону с другой стороны горы.

В "Происхождении видов" Дарвин посвятил целую главу "трудностям теории происхождения посредством модифика­ции", и, думаю, не ошибусь, утверждая, что в этой небольшой главе он предусмотрел и объяснил все выдвинутые вплоть до сегодняшнего дня так называемые трудности. Самой большой проблемой было, по словам Дарвина, происхождение "орга­нов крайней степени совершенства и сложности", или, как их иногда неверно называют, органов "нечленимой сложно­сти". В качестве примера, представляющего особенно слож-

 

ную загадку, Дарвин выбрал глаз: "В высшей степени абсурд­ным, откровенно говоря, может показаться предположение, что путем естественного отбора мог образоваться глаз со всеми его неподражаемыми приспособлениями для настройки фокусного расстояния, для регулирования количества про­никающего света, для поправки на сферическую и хромати­ческую аберрацию". Восхищенные креационисты не устают цитировать эту фразу. Без слов ясно, что последующее объ­яснение в их трудах опускается. "Самообличительное призна­ние" Дарвина на самом деле представляет собой риторический прием. Он подпускает оппонентов поближе, чтобы не растра­тить ни толики сокрушительной силы надвигающегося удара. Ударом, конечно же, служит исчерпывающее объяснение Дарвином истории постепенной, поэтапной эволюции глаза. И, хотя Дарвин не использует термины "нечленимая слож­ность" и "медленный подъем на пик невероятности", он, безу­словно, согласен с их сутью.

Аргументы типа "какая польза в половине глаза? " или "зачем нужны полкрыла?" являются частными случаями доказатель­ства от "нечленимой сложности". Функционирующую еди­ницу объявляют нечленимо сложной, если удаление одной из ее частей полностью выводит ее из строя. Подразумевается, что глаз и крыло относятся к категории таких объектов. Но, если задуматься над этим утверждением, сразу становится очевидна его несостоятельность. Страдающий катарактой и перенесший операцию по удалению хрусталика пациент не видит без очков четкие контуры предметов, но его зрения хватает, чтобы не натолкнуться на дерево или не упасть с обрыва. Безусловно, полкрыла хуже, чем целое крыло, но лучше, чем полное отсут­ствие крыльев. Половина крыла может спасти жизнь во время падения с дерева определенной высоты. А 51-процентное крыло спасет жизнь при падении с чуть более высокого дерева. Какого бы размера ни было крыло, оно поможет спасти жизнь хозяина при падении с высоты, где крыло меньшего размера оказалось

 

бы бесполезным. Мысленный эксперимент, рассматривающий падение с деревьев различной высоты, — это один из способов теоретически понять, что существует плавная кривая преиму­щества наличия крыла, от i процента до юо. В лесах же обитает огромное количество планирующих и прыгающих животных, наглядно, на практике, иллюстрирующих каждый шаг вверх по этому конкретному склону горы к пику невероятностей.

Аналогично рассуждению о деревьях различной высоты легко представить ситуации, в которых обладание 49 процен­тами глаза окажется недостаточным, а 50 процентами — спасет жизнь животного. Плавные переходы в данном случае воз­никают в силу разной освещенности, разного расстояния, на котором удается разглядеть добычу или хищника. И, подобно примеру с крылом, возможные промежуточные варианты глаза не являются лишь продуктами нашего воображения — они повсеместно встречаются в животном мире. Глаз плоского червя, по любым меркам, недотягивает и до половины возмож­ностей человеческого глаза. Глаз наутилуса (и, возможно, его вымерших близких родственников аммонитов, изобиловав­ших в морях палеозоя и мезозоя) по качеству занимает про­межуточное положение между глазом плоского червя и чело­века. В отличие от глаза плоского червя, способного различать свет и тень, но не образы, глаз наутилуса устроен по принципу камеры-обскуры и видит изображения, хотя по сравнению с нашими они туманны и расплывчаты. Строгую количествен­ную оценку качества зрения в данном случае трудно осуще­ствить, но никакой здравомыслящий наблюдатель не может отрицать преимущество того, что у беспозвоночных живот­ных есть подобные глаза, как и глаза у многих других моделей, по сравнению с полным их отсутствием. Все они занимают свое место на пути, который медленно и непрерывно ведет к вершине пика невероятностей; наши глаза находятся непо­далеку от вершины — не на самой вершине, но близко от нее. В книге "Поднимаясь на пик невероятного" я посвятил глазу

 

и крылу целую главу, показывая, насколько просто они могли возникнуть путем постепенного накопления небольших изме­нений в ходе медленной (а может, и не такой уж медленной) эволюции; поэтому здесь мы этот вопрос дальше обсуждать не будем.

Таким образом, мы видим, что глаза и крылья не являются нечленимо сложными объектами; однако еще более интере­сен полученный из этих конкретных примеров урок. Тот факт, что многие люди жестоко заблуждались в отношении таких очевидных примеров, должен предостеречь нас от поспешных выводов в менее очевидных случаях, например относящихся к области биологии клетки или биохимии, о которых тру­бят в настоящее время, прикрываясь политически выгодным эвфемизмом, теоретики "разумного замысла" — креациони­сты.

Давайте не будем забывать: не стоит впопыхах объявлять вещи нечленимо сложными; вполне может оказаться, что вы упустили из виду какие-то детали или не продумали их достаточно глубоко. С другой стороны, нам, ученым, также не следует слишком легко успокаиваться и останавливаться на достигнутом. Возможно, в природе действительно суще­ствует что-то, что своей реальной нечленимой сложностью исключает возможность медленного, постепенного поко­рения пика невероятного. Креационисты правы в том, что, найдись реальный объект, нечленимую сложность которого можно убедительно продемонстрировать, он разобьет тео­рию Дарвина в пух и прах. Дарвин сам это сказал: "Если бы возможно было показать, что существует сложный орган, который не мог образоваться путем многочисленных после­довательных слабых модификаций, моя теория потерпела бы полное крушение. Но я не могу найти такого случая". Дар­вину не удалось найти такого случая; так же, как и никому другому с того времени, несмотря на усердные, можно сказать отчаянные, попытки. На престижное место "святого грааля"

 

креационизма предлагалось немало кандидатов. Но ни один из них не выдержал проверки.

И еще — даже если когда-нибудь найдется реальный объ­ект нечленимой сложности, который разрушит теорию Дар­вина, где гарантия, что он не разрушит также теорию "разум­ного замысла"? Строго говоря, он ее уже разрушил, потому что, как я говорил раньше и повторяю еще раз, как мало мы ни знаем о боге, бесспорно одно — он должен бы быть очень, очень сложным и, по всей вероятности, нечленимым!

 

Поклонение "белым пятнам"

 

ВЫИСКИВАНИЕ ПРИМЕРОВ НЕЧЛЕНИМОЙ СЛОЖ­НОСТИ является довольно ненаучным способом поиска истины: это один из частных случаев аргу­ментации на основе еще не изученного. И здесь используется ошибочная, осужденная теологом Дитрихом Бонхоффером логика бога "белых пятен". Креацио­нисты усердно выискивают в современном знании и понимании мира "белые пятна". Если находится явный пробел, то автомати­чески полагается, что перед нами — дело рук божьих. Однако добросовестных теологов, подобных Бонхофферу, беспокоит, что по мере развития науки и уменьшения количества "белых пятен" загнанному в угол богу в конце концов совсем нечего будет делать и негде прятаться. Ученых же волнует другое. При­знание своего невежества в определенных вопросах является необходимой частью научного процесса; более того, отсутствие знания воспринимается как призыв к будущим победам. По словам моего друга Мэтта Ридли, "большинству ученых скучно заниматься тем, что уже известно. Неизвестное же воспринима­ется ими как вызов". Мистики обожают тайны и во что бы то ни стало стараются их сохранить. Ученые их любят по другой при­чине: тайны открывают для них поле деятельности. Обобщая сказанное — но я еще коснусь этого в главе 8, — отмечу: одним из самых пагубных действий религии является пропаганда идеи о том, что отказ от познания является добродетелью.

Настоящая наука нуждается в признании своего невежества, в существовании пока еще не разгаданных тайн. Поэтому, мягко

 

говоря, печально, что главной стратегией апологетов креацио­низма стали выискивание пробелов в научном знании и пре­тензия на заполнение их по умолчанию "разумным замыслом". Вот, например, гипотетическая, но очень типичная ситуация. Креационист: "Локтевой сустав малой пятнистой скользкой лягушки устроен нечленимо сложно. Ни одна из его частей не смогла бы работать в отсутствие других. Могу поспорить, что вам не удастся объяснить, как локоть малой пятнистой скольз­кой лягушки мог возникнуть посредством цепочки медленных постепенных изменений". Если ученый не сумеет мгновенно дать исчерпывающее объяснение, креационист по умолча­нию делает вывод: "Ага, альтернативная теория "разумного замысла" победила по умолчанию". Заметьте, как подтасована логика: если теория А не в состоянии чего-либо объяснить, то теория В, без сомнения, верна. Излишне добавлять, что менять теории местами в данном аргументе не разрешается. Нас при­зывают признать теорию правильной по умолчанию, даже прежде чем мы рассмотрим, лучше ли она объясняет вопрос, который оказался не по силам предыдущей теории. "Разумный замысел" получает карт-бланш, а заодно — и полную свободу от предъявляемых к эволюции жестких требований.

Еще раз хочется подчеркнуть: происки креационистов угрожают естественному, даже необходимому, состоянию ученых — получать удовольствие от (временного) незнания. В нашу эпоху у ученого, по чисто тактическим соображениям, могут возникнуть сомнения в целесообразности, скажем, подобного заявления: "Действительно, интересный вопрос. Как же все-таки у предков скользкой лягушки появился локте­вой сустав? Я не специалист по скользким лягушкам, придется сходить в университетскую библиотеку и проверить. Может, посоветую кому-нибудь из выпускников взять эту тему в каче­стве дипломной работы". Не успеет подобное рассуждение слететь с уст ученого и задолго до того, как студент примется за диплом, в брошюре креационистов появится заголовок со

 

сделанным по умолчанию выводом: "Скользкие лягушки, без сомнения, дело рук божьих".

Таким образом, к сожалению, между методологической потребностью науки выискивать пробелы в знании с целью организации будущих исследований и потребностью креацио­нистов выискивать пробелы в знании для объявления о своей победе существует перехлест. Именно потому, что теория "разум­ного замысла" не имеет собственных доказательств, а, подобно сорнякам, пускает корни в "белых пятнах" научного знания, она вынуждена цепляться за необходимое науке, чтобы бросить силы на их заполнение, признание существующих пробелов. В этом отношении наука оказывается в одном лагере с такими теологами-интеллектуалами, как Бонхоффер, и совместно с ними борется с общим врагом — наивной, апеллирующей к массам и любимой креационистами теологией "белых пятен".

Иллюстрацией теологии "белых пятен" служит увлечение креационистов пробелами в палеонтологической летописи. Однажды я начал главу о так называемом кембрийском взрыве следующей фразой: "Возникает впечатление, что ископаемые были помещены сюда без всякой эволюционной истории". Целью предложения было заинтриговать читателя, пробудить в нем любопытство к следующему далее исчерпывающему объяснению. Теперь, наученный горьким опытом, я удивля­юсь, что вовремя не догадался, как часто эту фразу будут едко цитировать вне контекста, оторвав от нее последующее полное объяснение феномена. "Белые пятна" в ископаемой летописи радуют креационистов, как и любые пробелы.

Многие эволюционные преобразования элегантно под­тверждаются более или менее непрерывными линиями плавно меняющихся промежуточных ископаемых организмов. Для некоторых преобразований переходных ископаемых не най­дено, это-то и есть знаменитые "пробелы". Майкл Шермер остроумно заметил, что обнаружение нового образца, попа­дающего по своим признакам в середину пробела и рассекаю-

 

щего его надвое, дает креационистам повод провозгласить, что количество пробелов таким образом возросло вдвое! И прошу еще раз обратить внимание на беспардонное использование принципа правоты по умолчанию. Если подтверждающих пред­полагаемый эволюционный переход останков еще не найдено, по умолчанию делается вывод, что такого перехода не было и перед нами — доказательство работы бога.

Требование полного вещественного подтверждения каж­дого шага каждой линии развития, будь то эволюция или дру­гая наука, противоречит элементарной логике. Это аналогично требованию судьи, ведущего дело об убийстве, представить для вынесения приговора полную видеозапись каждого шага убийцы до момента преступления — и чтобы в ней не было пропущенных кадров. В окаменелости превращается только крошечная доля всех умерших организмов, и нам уже повезло, что мы имеем так много промежуточных ископаемых. Могло оказаться, что окаменелости вообще отсутствовали бы, но в любом случае доказательства эволюции из других источников, таких как молекулярная генетика и географическое распростра­нение, являются не менее убедительными. С другой стороны, эволюционная теория открыто предсказывает, что если один-единственный ископаемый остаток обнаружится в неправиль­ном геологическом пласте, все эволюционное построение ока­жется опровергнутым. Когда дотошные сторонники Поппера допрашивали Дж. Б. С. Холдейна, каким образом можно фаль­сифицировать теорию эволюции, он пробурчал знаменитую фразу: "Ископаемые кролики в докембрии". Такие достоверно подтвержденные окаменелости-анахронизмы никогда не были обнаружены, несмотря на басни креационистов (опровергну­тые) о найденных в каменноугольных слоях черепах человека и идущих рядышком следах людей и динозавров.

По умолчанию в "белых пятнах" креационисты размещают бога. Та же тактика применяется для всех отвесных скал перед пиком невероятного, когда удобные плавные подходы по тем

 

или иным причинам не были сразу найдены. Любой раз­дел науки с недостаточным количеством информации или ее осмысления автоматически передается под начало бога. Стре­мительность, с какой делаются заявления о нечленимой слож­ности того или иного объекта, свидетельствует лишь о недо­статке воображения. Тот или иной биологический орган, будь то глаз, бактериальный жгутиковый двигатель или биохимиче­ский процесс, провозглашается нечленимо сложным — и точка. Несмотря на предыдущие уроки разоблачения устройства глаз, крыльев, множества других объектов, каждого нового канди­дата возносят на пьедестал, словно его нечленимая сложность очевидна, не требует доказательств и гарантирована указом. Но задумайтесь на минутку. Раз нечленимая сложность исполь­зуется в качестве аргумента "разумного замысла", ее точно так же нельзя гарантировать указом, как и сам "замысел". Потому что иначе можно просто заявить, что скользкая лягушка (или жук-бомбардир и тому подобное) подтверждает "разумный замысел", и никакие доказательства и подтверждения этому не нужны. Так науку не делают.

В ход идет логика, не более убедительная, чем следующая: "Я (имярек) не в состоянии вообразить, каким именно образом посредством постепенных изменений мог появиться (вставьте название биологического объекта). Поэтому я объявляю дан­ный объект нечленимо сложным. Следовательно, его сотворил всевышний". Стоит построить аргументацию подобным обра­зом — и немедленно становится очевидно, что ее легко может разрушить находка каким-либо ученым промежуточного звена или хотя бы гипотеза о возможном промежуточном звене. И даже если наука пока не дает объяснения, вывод о преиму­ществе варианта "разумного замысла" нарушает общепринятые логические правила. Рассуждения сторонников "разумного замысла" — это рассуждения ленивых, пораженческих умов, классический пример теологии "белых пятен". Раньше я уже называл его доказательством от "не могу поверить".

 

Представьте, что вам показывают потрясающий фокус. У знаменитого дуэта фокусников — Пенна и Теллера — был такой трюк, когда они одновременно будто бы стреляли друг в друга из пистолетов и оба ловили пулю зубами. Перед тем как зарядить пистолеты под пристальным наблюдением име­ющих опыт обращения с оружием добровольцев из публики, на пулях выцарапывались замысловатые пометки, и казалось, любая возможность обмана исключалась. Но помеченная пуля Теллера оказывалась в зубах у Пенна, а помеченная пуля Пенна — в зубах у Теллера. Я (Ричард Докинз) не могу, как ни стараюсь, понять, в чем здесь хитрость. В тех моих мозго­вых центрах, которые не испытали облагораживающего воз­действия науки, слышится нарастающий вопль доказательства от "не могу поверить", почти выдавливающий из меня при­знание: "Видимо, это чудо. Научного объяснения этому нет. Перед нами — сверхъестественный феномен". Но тоненький голосок научного образования заявляет другое. Пенн и Тел-лер — фокусники с мировым именем. Непременно у этого трюка должна быть разгадка. Просто я слишком наивен, или невнимателен, или не обладаю достаточным воображением и поэтому не могу сообразить, в чем тут секрет. Вышеизложен­ное — нормальная реакция на трюк иллюзиониста. И помимо прочего — нормальная реакция на биологический феномен, представляющийся на первый взгляд нечленимо сложным. Люди, поспешно делающие выводы о сверхъестественной при­роде вещей только на основе собственного изумления, ничем не умнее глупцов, которые при виде сгибающего ложку фокус­ника начинают кричать о "паранормальном".

Шотландский химик А. Дж. Кернс-Смит в книге "Семь разга­док происхождения жизни" приводит еще одну иллюстрацию, пользуясь аналогией арки. Сложенная из грубо отесанных кам­ней без применения цемента арка может стоять без опоры, не разваливаясь; однако она является нечленимо сложным объек­том — стоит убрать любой камень, и она рухнет. Как же тогда ее

 

построили? Одним из вариантов является нагромождение кучи камней и последовательное аккуратное удаление, один за дру­гим, всех лишних. Можно привести много примеров конструк­ций, "нечленимых" в том смысле, что удаление любой части приведет к их полному разрушению; конструкций, построен­ных при помощи позднее разобранных и посему невидимых наблюдателю лесов. По завершении строительства ненужные больше леса удаляются, и конструкция остается стоять сама по себе. Аналогичный процесс имеет место в эволюции — изу­чаемый орган или конструкция, возможно, поддерживались в организме предка впоследствии удаленными "лесами".

Сама идея нечленимой сложности не нова, термин же ввел в употребление в 1996 году креационист Михаэль Бехе62, кото­рому принадлежит сомнительная честь проталкивания креа­ционизма в новые области биологии: биохимию и клеточную биологию. Он, по-видимому, рассчитывал, что там выужива­ние "белых пятен" пойдет успешнее, чем в случае с глазами и крыльями. Самой удачной его добычей (и все равно негод­ной) оказался бактериальный жгутиковый мотор.

Жгутиковый мотор бактерий — гениальное изобретение природы. Мы сталкиваемся в нем с единственным, за исклю­чением созданных человеком объектов, известным приме­ром свободно вращающейся оси. Применительно к крупному животному колёса, я думаю, действительно были бы нечленимо сложным органом, и, возможно, поэтому они не существуют. Как бы, например, проходили сквозь подшипник нервы и кро­веносные сосуды?' Жгутик работает как гребной винт, с его

* Исключение из этого правила встречаем в литературе. В трилогии детского писа­теля Филипа Пулмана "Темные начала" есть вид животных мулефа — они живут в симбиозе с деревьями, семена которых представляют собой идеальный круг с отверстием посередине. Мулефа используют эти семена как колеса. Поскольку колеса не являются частью организма, нервы и кровеносные сосуды, которые иначе наматывались бы на ось (крепкий коготь, шип или костный отросток), им не тре­буются. Пулман предусмотрительно добавляет еще одну деталь: эта комбинация работает только потому, что на планете изобилуют плоские ленты базальта, играю­щие роль "дорог". По пересеченной местности на колесах далеко не уедешь.

 

помощью бактерия проталкивается в воде. Я написал "про­талкивается", а не "плывет", потому что в микроскопическом мире бактерии жидкость, в частности вода, воспринимается не так, как ощущаем ее мы. Для бактерии она, скорее, похожа на патоку, или желе, или даже песок; поэтому бактерия не плывет, а больше проталкивается или прокапывает ход сквозь воду. В отличие от жгутиков более крупных организмов, таких как простейшие (Protozoa), бактериальный жгутик не просто машет, как кнут, или загребает, подобно веслу. Он действи­тельно представляет собой свободно вращающуюся ось, кото­рая двигается внутри подшипника и приводится в движение удивительным крошечным молекулярным мотором. На моле­кулярном уровне мотор устроен по такому же принципу, что и мускулы, только он обеспечивает не ритмическое сокраще­ние, а свободное вращение! Его иногда остроумно называют крошечным подвесным мотором (хотя по инженерным стан­дартам он поразительно неэффективен, что встречается среди биологических объектов нечасто).

Без какого-либо объяснения, обоснования или анализа Бехе просто-напросто заявляет, что бактериальный жгутико­вый мотор является нечленимо сложным. Поскольку аргумен­тов в поддержку этого не приводится, у нас могут возникнуть подозрения в ограниченности воображения автора. Далее он утверждает, что проблема никогда не рассматривалась в спе­циальной биологической литературе. Лживость этого заявле­ния исчерпывающим и уничижительным (для Бехе) образом

Интересно, что у некоторых насекомых, таких как мухи, пчелы и жуки, мышцы работают еще одним, совершенно иным способом: используемые в полете мускулы функционируют на самом деле в колебательном режиме, как поршневой двигатель. У других насекомых, например у саранчи, для выполнения каждого взмаха крыла мышцам необходимо получить сигнал от нервной системы (как у птиц); пчелам же достаточно послать приказ о включении (выключении) колебательного двигателя. Бактериальный механизм не является ни простым сокращательным двигателем (как летательная мышца птиц), ни поршневым (как летательная мышца пчел): это настоящий вращающийся двигатель, аналогичный в этом отношении электродви­гателю или двигателю Ванкеля.

 

показал в 2005 году судья штата Пенсильвания Джон Э. Джонс в ходе процесса, где Бехе выступал как эксперт на стороне группы креационистов, пытающихся включить преподава­ние "разумного замысла" в программу естествознания мест­ной средней школы: это "неимоверно глупое требование", по словам судьи Джонса (безусловно, и фраза и судья достойны немеркнущей славы). В течение всего процесса, как увидим, Бехе пришлось пережить и другие унижения.

При доказательстве нечленимой сложности самое важное — продемонстрировать, что ни один из составляющих объект элементов не может быть полезным поодиночке. Чтобы при­носить пользу, они все должны присутствовать одновременно (любимой аналогией Бехе на данную тему служит мышеловка). На самом деле молекулярные биологи без труда указывают на элементы, выполняющие полезную работу и в отсутствие всего остального комплекта; это относится как к бактериальному жгу­тиковому мотору, так и к другим приводимым Бехе примерам якобы нечленимой сложности. Об этом очень хорошо сказал Кеннет Миллер из Брауновского университета — самый, готов поспорить, грозный противник "разумного замысла", хотя бы потому, что он — набожный христианин. Я часто рекомендую книгу Миллера "В поисках бога Дарвина" обращающимся ко мне религиозным читателям, одурманенным Бехе.

Что же касается бактериального крутящегося мотора, Мил­лер приглашает нас рассмотреть механизм под названием "Секреторная система третьего типа" {Type Three Secretory System — TTSS)63. TTSS не используется для вращательного движения. Это одна из систем, используемых паразитическими бактериями для вывода из клетки токсичных веществ через кле­точную стенку и отравления организма-хозяина. В масштабе человеческого мира это можно представить как продавливание и выливание жидкости через отверстие; но в случае бактерий процесс опять выглядит по-другому. Каждая молекула секрети-руемого вещества представляет собой крупный белок опреде-

 

ленной трехмерной конфигурации; ее размер соответствует масштабу TTSS — и опять нужно представлять не столько жид­кость, сколько застывшие объемные формы. Каждая молекула не просто "протекает" через примитивную дырку, а аккуратно проталкивается сквозь точно подогнанный механизм, подоб­ный механизму автомата, продающего, скажем, игрушки или бутылки с напитками. Само устройство "выдачи товара" выпол­нено из относительно небольшого количества белковых моле­кул, каждая из которых по размеру и сложности сопоставима с молекулами, проходящими через устройство. Интересно, что эти бактериальные автоматы часто похожи даже у не состоящих в близком родстве видов бактерий. Вероятно, управляющие их изготовлением гены были "скопированы и вставлены" — ско­пированы у других бактерий: эти существа поразительно ловко совершают подобные операции, что составляет отдельную увле­кательнейшую тему. Однако продолжим.

Образующие TTSS белковые молекулы весьма сильно напоминают компоненты жгутикового мотора. Для специали­ста в области эволюции очевидно, что при возникновении жгутикового мотора компоненты TTSS получили новую, но в определенной мере уже знакомую им функцию. Учитывая, что TTSS протягивает сквозь себя молекулы, позволительно рассматривать ее как зачаточный вариант используемого в жгу­тиковом моторе принципа буксировки молекул оси по кругу. Как видим, еще до появления в клетке жгутикового мотора в ней уже присутствовали и успешно работали его основные элементы. Утилизация уже имеющихся механизмов — это оче­видный способ для якобы нечленимо сложного объекта под­няться на пик невероятности.

Безусловно, предстоит еще много работы, которая, не сомневаюсь, будет выполнена. Но ее никогда не удалось бы проделать, если бы ученые лениво опускали руки при столкно­вении с первыми же трудностями, как рекомендуют нам сто­ронники "разумного замысла". Советы его апологетов ученым

 

можно выразить следующим образом: "Не понимаете, как это работает? И не надо — бросьте все и объявите, что это дело рук бога. Не знаете, как появляются нервные импульсы? Отлично! Не понимаете, как мозг регистрирует и хранит памятные события? Замечательно! Поразительная сложность фотосин­теза вас затрудняет? Лучше не придумаешь! Бросьте, пожалуй­ста, ломать голову над загадками, признайте свое поражение и молите господа. Дорогие ученые, не решайте ваши голо­воломки. Несите их нам, а уж мы-то найдем им применение. Не покушайтесь, проводя свои исследования, на драгоценное невежество. Нам эти славные пробелы нужны как последние лазейки для бога". Святой Августин сказал об этом довольно откровенно: "Существует иной, гораздо более опасный вид искушения. Имя ему — порок любопытства. Именно он под­вигает нас на попытки разгадать недоступные нашему понима­нию, ненужные нам тайны природы, познания которых чело­веку желать не должно" (цитируется по Freeman, 2002).

Другим любимым Бехе примером якобы нечленимой слож­ности является иммунная система. Передадим слово судье Джонсу:

В процессе перекрестного допроса профессору Бехе был задан вопрос относительно сделанных им в 1996 году заявлений о том, что науке никогда не удастся найти эволюционного объяснения иммунной системе. Ему представили пятьдесят восемь сопро­вождаемых рецензиями специалистов публикаций, девять книг и несколько глав из учебников иммунологии, объясняющих эволю­ционное происхождение иммунной системы; однако он продолжал упорствовать в том, что доказательств эволюции по-прежнему недостаточно и что все это "не пойдет".

При перекрестном допросе, проводимом главным юрискон­сультом ответчиков Эриком Ротшильдом, Бехе вынужден был признать, что не читал большую часть из 58 отрецензирован-

 

ных специалистами публикаций. Удивительного в этом ничего нет, иммунология — наука сложная. Но презрительное заяв­ление Бехе о негодности этих исследований поистине непро­стительно. Конечно, от них мало проку, если использовать их для пропаганды среди наивных политиков и неспециалистов, а не для познания окружающего мира. Выслушав Бехе, Рот­шильд элегантно суммировал чувства, разделяемые, должно быть, всей присутствовавшей на заседании почтенной публи­кой:

Хорошо, что есть ученые, которые занимаются изучением про­блемы происхождения иммунной системы... Она наша защита против изнуряющих и смертельных болезней. Писавшие эти книги и статьи ученые трудятся незаметно, не получая крупных гонораров за свои статьи и публичные выступления. Их усилия позволяют нам сражаться с серьезными заболеваниями и побеж­дать их. Профессор же Бехе и все движение "разумного замысла" для прогресса медицинской науки ничего не делают и убеждают будущие поколения ученых так же сложить руки1"'.

Как написал в рецензии на книгу Бехе американский гене­тик Джерри Койн, "если из истории науки и можно извлечь какие-то уроки, так это то, что, называя наше невежество "божьей волей", мы далеко не уедем". О том же можно сказать словами остроумного блоггера, прокомментировавшего мою и Койна статью в "Гардиан" о "разумном замысле":

Почему бога считают объяснением чего-либо? Это не объясне­ние, а провал попытки объяснить, пожатие плечами, школьное "я не знаю", закутанное в покровы духовности и ритуалов. Объ­яснение чего-либо делом рук божьих обычно означает, что гово­рящий понятия не имеет о происходящем и поэтому приписы­вает авторство недостижимому и непостижимому небесному волшебнику. Спросите, откуда этот парень там взялся, и, могу

 

поспорить, в ответ услышите невнятные псевдофилософские заявления, что он всегда был или что он обитает вне границ при­роды. Объяснением это, конечно, не назовешь.

Дарвинизм пробуждает сознание и еще по одной причине. Как бы элегантны и совершенны ни были возникшие в про­цессе эволюции органы, они имеют очевидные погрешно­сти — именно такие, какие должны были появиться в резуль­тате эволюционной истории и не должны были появиться в результате "разумного замысла". В других своих книгах я уже приводил эти примеры — возвратный гортанный нерв, ска­жем, эволюционная история развития которого читается в его продолжительных, ненужных петляниях на пути к цели. Мно­гие людские недуги — от болей в пояснице до грыжи, от выпа­дения матки до частого воспаления носоглотки — напрямую связаны с тем, что нынче мы используем для прямохождения тело, сформированное эволюцией в течение сотен миллионов лет для передвижения на четырех конечностях. Также дарви­низм заставляет задуматься о жестокости и расточительности естественного отбора. Хищники прекрасно "спроектированы" для поимки добычи, а добыча не менее прекрасно "спроекти­рована" для ускользания от них. На чьей же стороне бог?66

 

Антропный принцип: планетарный вариант

 

РАЗОЧАРОВАВШИСЬ В ГЛАЗАХ И КРЫЛЬЯХ, ЖГУ­ТИКОВЫХ моторах и иммунных системах, теологи "белых пятен" часто возлагают последнюю надежду на происхождение жизни. Тот факт, что в начале эволюции лежит небиологическая химия, по их мнению, представляет пробел гораздо больший, чем любые другие изменения, произошедшие в результате последующей эволюции. И, с определенной точки зрения, это действи­тельно очень большой пробел. Но это — определенная точка зрения, и сторонников религиозных взглядов она не утешит. Жизни нужно было зародиться лишь однажды. Поэтому мы вправе допустить, что ее появление было крайне маловеро­ятным событием, на много порядков менее вероятным, как будет показано, чем полагает большинство людей. Но после­довавшие за этим эволюционные шаги повторяются более или менее похожим образом в каждом из миллионов и миллионов видов и, что немаловажно, сходным образом и непрерывно на протяжении геологического времени. Поэтому для объясне­ния эволюции сложных жизненных форм нельзя использовать те же статистические подходы, которые мы вправе применить к событию зарождения жизни. Составляющие непосредствен­ный ход эволюции события не могут быть такими же мало­вероятными (возможно, за редкими исключениями), как еди­ничный факт зарождения жизни.

Возможно, такое разделение не совсем понятно; постараюсь объяснить его подробнее при помощи так называемого антроп-

 

ного принципа. Название "антропный принцип" было пред­ложено в 1974 году английским математиком Брандоном Кар­тером; впоследствии это понятие более подробно разработали в специальной книге физики Джон Барроу и Франк Типлер67. Как правило, антропный аргумент применяется ко всей Все­ленной, и мы еще к этому вернемся. Но мне хочется сформу­лировать идею в меньшем, планетарном масштабе. Мы суще­ствуем здесь, на Земле. Следовательно, Земля — это способная нас породить и поддерживать наше существование планета, какими бы необычными или даже уникальными свойствами она ни должна для этого обладать. Наш тип жизни, например, не может существовать без воды в жидком состоянии. В поис­ках доказательств существования внеземной жизни экзобио-логи сканируют космос, пытаясь отыскать воду. Вокруг типич­ной, похожей на наше Солнце звезды имеется так называемая зона Златовласки: не слишком горячо и не слишком холодно — а в самый раз — для существования планеты с водой в жидком состоянии. Эта орбитальная зона находится в узком проме­жутке между слишком далеко удаленными от звезды планетами, где вода замерзает, и слишком близкими, где она кипит.

Помимо этого, пригодная для жизни планета должна двигаться по орбите, близкой к круговой. Сильно вытянутая орбита, такая, например, как орбита недавно обнаруженной планеты Ксена, в лучшем случае позволит ей пребывать в благо­приятной зоне Златовласки только очень недолгое время каж­дые несколько (земных) десятилетий или столетий. Сама Ксена не попадает в зону Златовласки, даже максимально прибли­жаясь к Солнцу, что происходит каждые 560 лет. Температура кометы Галлея меняется от 47°С в перигелии до минус 270°С в афелии. Орбита Земли, как и всех планет, строго говоря, — эллиптическая (Земля ближе всего к Солнцу в январе, а дальше всего в июле*); однако орбита Земли настолько близка к кру-

Если вас это удивляет, возможно, вы страдаете упомянутым на с. 162 "севернополу-шарным высокомерием".

 

говой, что планета никогда не выходит из зоны Златовласки. Положение Земли в Солнечной системе имеет и другие бла­гоприятные для эволюции жизни преимущества. Удачно рас­положенный гигантский гравитационный пылесос — Юпи­тер — перехватывает астероиды, которые иначе, столкнувшись с Землей, могли бы прервать наше существование. Единствен­ная довольно крупная земная Луна стабилизирует ось враще­ния68 и способствует развитию жизни различными другими способами. Наше Солнце необычно еще и тем, что не имеет двойника и вызванной его присутствием сложной орбиты. У двойных звезд могут быть планеты, но их орбиты с большой вероятностью будут слишком неустойчивыми, чтобы жизнь смогла на них развиваться.

Наличие на нашей планете особо благоприятные условия для зарождения и развития жизни объясняют главным обра­зом двумя путями. Теория "разумного замысла" утверждает, что бог создал Землю, поместил ее в зону Златовласки и специ­ально для нас отладил все детали. Антропный подход дает дру­гое объяснение, в чем-то сходное с дарвиновским. Огромное большинство имеющихся во Вселенной планет лежат вне зон Златовласки своих звезд и непригодны для жизни. Как ни мало количество планет с подходящими для жизни условиями, мы неизбежно находимся на одной из них, коль скоро в данный момент ведем это обсуждение.

Кстати, весьма удивительно, что сторонники религии испытывают симпатию к антропному принципу. По какой-то неведомой, необъяснимой причине им кажется, что он укреп­ляет их позицию. На самом же деле происходит обратное. Подобно естественному отбору, антропный принцип пред­ставляет альтернативу "разумному замыслу". Без привлечения творца он предлагает научное объяснение того факта, что мы обитаем в условиях, так замечательно приспособленных для нашего существования. Полагаю, что путаница в религиоз­ном сознании возникает оттого, что антропный принцип, как

 

правило, упоминается только при описании проблемы, кото­рую он позволяет решить, а именно — факта нашего обитания в исключительно благоприятных для жизни условиях. Сто­ронники религии не улавливают того, что в качестве решения проблемы предлагаются два варианта. Один — бог. Второй — альтернативный — антропный принцип.

Уже было сказано, что одним из условий существования жизни является наличие воды в жидком состоянии, но это условие далеко не единственное. В воде еще должна заро­диться жизнь, а появление жизни, возможно, есть очень мало­вероятное событие. Дарвиновская эволюция началась только с появлением жизни. Но как может зародиться жизнь? Зарож­дение жизни было событием химической природы или цепью таких событий, в результате которых впервые возникли усло­вия для естественного отбора. Главным необходимым ком­понентом было передающее наследственную информацию вещество: либо ДНК, либо (что более вероятно) — молекулы, копирующиеся, подобно ДНК, но менее точно, — возможно, это были родственные ей молекулы РНК. С появлением глав­ного необходимого компонента — какой-либо генетической молекулы — мог начаться дарвиновский естественный отбор, и в результате его постепенного действия возникли сложные живые организмы. Однако самопроизвольное случайное воз­никновение первых молекул, передающих наследственную информацию, многим кажется невероятным. Возможно, оно действительно очень и очень маловероятно; хочу обсудить этот вопрос поподробнее, потому что он является главным в данном разделе.

Изучение происхождения жизни — это исключительно популярная, хотя и весьма дискуссионная, область науки. Для работы в ней требуется блестящее знание химии, что не входит в рамки моей профессиональной компетенции. С неослабным любопытством я наблюдаю за развитием событий со стороны, и нисколько не удивлюсь, если через несколько лет химики

 

сообщат об успешном рождении новой жизни, на этот раз — в химической лаборатории. Тем не менее этого еще не случи­лось, и можно по-прежнему считать, что вероятность зарожде­ния жизни сейчас, как и раньше, очень мала — хотя однажды это уже и произошло!

Аналогично рассуждению об орбитах зоны Златовласки можно сказать, что, каким бы невероятным ни было проис­хождение жизни, мы знаем, что на Земле оно имело место, потому что мы на ней живем. И, подобно обсуждениям бла­гоприятности климата, это можно объяснить посредством двух гипотез — гипотезой "разумного замысла" и антропной гипотезой. Гипотеза "разумного замысла" предполагает при­сутствие бога, намеренно сотворившего чудо, вдохнувшего в первичный бульон божественный огонь и запустившего в успешное производство ДНК или аналогичную молекулу.

Альтернативная, антропная, гипотеза, подобно обсужде­нию зон Златовласки, опять базируется на статистике. Ученые привлекают чудесные свойства очень больших чисел. Подсчи­тано, что в нашей Галактике существует от 1 до 30 миллиар­дов планет, а во Вселенной — около 100 миллиардов галак­тик. Отбросив для большей строгости подсчетов несколько нулей, получим заниженное количество планет во Вселен­ной — миллиард миллиардов. Теперь представим, что зарож­дение жизни — самопроизвольное возникновение молекулы, аналогичной ДНК, — действительно представляет собой исключительно маловероятное событие. Представим, что оно настолько маловероятно, что может произойти только на одной планете из миллиарда. Если бы любой химик попытался получить грант на исследование с однопроцентным шансом на успех, субсидирующая организация подняла бы его на смех. А мы ведем речь об одном шансе из миллиарда. И тем не менее, несмотря на абсурдно малую долю вероятности, она означает, что жизнь возникнет на миллиарде планет, одна из которых, конечно, — наша Земля69.

 

Поразительный вывод. Повторю его еще раз. Если даже шансы самопроизвольного зарождения жизни на планете составляют один к миллиарду, это исключительно маловеро­ятное событие тем не менее произойдет на миллиарде пла­нет. Попытки отыскать в таком количестве планет обитаемую подобны попыткам найти иголку в стоге сена. Но нам не при­дется ворошить стог в поисках иголки, потому что (возвраща­ясь к антропному принципу) еще до начала поиска любое спо­собное к поиску существо уже должно иметь под собой одну из этих исключительно редких "иголок".

Любое вероятностное утверждение делается на основе определенной доли незнания. Если нам ничего не известно о планете, мы можем оценить шанс возникновения на ней жизни, к примеру, как один из миллиарда. Но стоит внести в нашу оценку дополнительные данные, как цифра изменится. У рассматриваемой планеты могут быть особые, увеличи­вающие шансы возникновения жизни свойства — напри­мер, особенный химический состав горных пород. Другими словами, одни планеты больше похожи на Землю, чем дру­гие. И безусловно, наиболее похожей на Землю является сама Земля! Такой вывод должен подбодрить химиков, пытаю­щихся создать жизнь в лаборатории, поскольку он увеличи­вает их шансы на успех. Но из вышеприведенных расчетов уже очевидно, что даже химическая модель с одним шансом на успех из миллиарда тем не менее предсказывает зарожде­ние жизни во Вселенной на миллиарде планет. Изящество же антропного принципа состоит в том, что он, наперекор интуитивным выводам, утверждает, что для удовлетвори­тельного и веского объяснения присутствия жизни на Земле достаточно, чтобы химическая модель позволяла зарожде­ние жизни на одной планете из миллиарда миллиардов. Но я убежден, что на самом деле зарождение жизни является гораздо более вероятным. Полагаю, что попытки повторить данное событие в лаборатории определенно стоит финанси-

 

ровать, так же как и программы поиска внеземного разума, потому как думаю, что существование во Вселенной другой разумной жизни вполне вероятно.

Даже при самых пессимистичных оценках вероятности спонтанного зарождения жизни данный статистический аргу­мент полностью обесценивает предложение использовать для заполнения пробела "разумный замысел". Мозгу, настро­енному на оценку привычных нам вероятностей и рисков — например, оценку финансирующей организацией заявки на исследования ученых-химиков, — "белое пятно" зарождения жизни кажется, из всех имеющихся в истории эволюции про­белов, наиболее непреодолимым. Но, подкрепленная стати­стикой, наука в состоянии его одолеть, хотя чудесного творца та же самая статистика отрицает по рассмотренной ранее при­чине "готового к полету "Боинга-747"-

Вернемся теперь к упомянутому в начале этого раздела интересному положению. Представьте, что кто-то пытается объяснить и феномен биологической адаптации методом, только что использованным нами для объяснения зарождения жизни, а именно — огромным количеством имеющихся пла­нет. Из наблюдений известно, что каждый вид и каждый свой­ственный виду орган хорошо выполняют свои функции. Кры­лья птиц, пчел и летучих мышей хорошо приспособлены для полета. Глаза хорошо приспособлены для видения. Листья — для фотосинтеза. Мы живем на планете в окружении, воз­можно, десяти миллионов видов, каждый из которых выгля­дит так, словно его специально спроектировали. Каждый вид замечательно приспособлен к своему образу жизни. Можно ли и в данном случае для объяснения всех единичных приме­ров кажущегося "творения" применить аргумент "огромного количества имеющихся планет"? Нет, нельзя, повторяю — нельзя. Можете даже не пытаться. Это положение очень важно, потому что оно напрямую связано с одним из самых серьезных недопониманий дарвинизма.

 

Сколько бы планет ни участвовало в розыгрыше, неверо­ятное разнообразие населяющих Землю сложных живых орга­низмов невозможно объяснить счастливым случаем, подобно тому как мы провели объяснение первоначального зарожде­ния жизни. Эволюция жизненных форм в корне отличается от зарождения жизни, потому что, повторяю, зарождение жизни было (или могло быть) уникальным событием, кото­рому достаточно было случиться единожды. Адаптационное же приспособление видов к средам обитания — это миллионы событий, происходящих и ежедневно.

Очевидно, что на всей поверхности планеты Земля — на всех континентах, на всех островах — непрерывно происхо­дит процесс оптимизации биологических видов. Можно с уве­ренностью предсказать, что возникшие через десяток миллио­нов лет новые виды так же замечательно будут приспособлены к новой окружающей среде, как нынешние виды — к нашей. Адаптация — это не случившееся в прошлом счастливое ста­тистическое совпадение, о котором мы можем только дога­дываться задним числом, а предсказуемый, множественный, непрерывный процесс. И благодаря Дарвину мы знаем, что ею движет: естественный отбор.

Антропный принцип не в состоянии объяснить калейдоскоп особенностей строения живых организмов. Для объяснения мно­гообразия жизни на Земле, и особенно для развенчания иллюзии "разумного замысла", нам не обойтись без мощного объясняю­щего механизма теории Дарвина. Объяснение зарождения жизни этому "крану" не под силу, потому что естественному отбору не с чем в данном случае работать. Здесь в дело вступает антропный принцип. Уникальное событие зарождения жизни удается объяс­нить, приняв во внимание огромное количество планет, на кото­рых оно могло произойти. А как только это начальное удачное событие произошло — что убедительно разрешается антропным принципом, — вступает в дело естественный отбор, который со случайностью уже ничего общего не имеет.

 

Тем не менее может оказаться, что зарождение жизни — это не единственный пробел эволюционной истории, объ­ясняемый счастливым стечением обстоятельств и возможный с позиции антропного принципа. Мой коллега Марк Ридли в книге "Демон Менделя" (беспричинно и неудачно переиме­нованной американскими издателями в "Сотрудничающий ген"), например, предполагает, что происхождение эукари-отной клетки (нашей клетки с ядром и другими сложными структурами, такими, например, как отсутствующие у бакте­рий митохондрии) было еще более исключительным, сложным и статистически маловероятным событием, чем зарождение жизни. Зарождение сознания также может оказаться "белым пятном", загадка которого объясняется настолько же малове­роятным событием. Одиночные события такого рода можно на основе антропного принципа объяснить следующим обра­зом. Существуют миллиарды планет, на которых жизнь разви­лась до уровня бактерии, но только на малой их части она, сде­лав скачок, поднялась до уровня эукариотной клетки. Из этого небольшого числа еще меньшему количеству удалось позднее пересечь рубикон к зарождению сознания. Если оба события являются одиночными, то речь идет не о повсеместном, везде­сущем, подобно биологической адаптации, процессе. В соот­ветствии с антропным принципом, поскольку мы существуем, состоим из эукариотных клеток и обладаем сознанием, наша планета неизбежно должна оказаться в числе тех редких планет, где случились все три вышеназванных события.

Естественный отбор работает, потому что он представляет собой кумулятивный и однонаправленный путь к усовершен­ствованию. Для начала процесса требуется определенное коли­чество везения, и, согласно прилагаемому к "миллиарду пла­нет" антропному принципу, такой шанс у нас есть. Возможно, несколько позднейших пробелов в эволюционной истории также объясняются подкрепленными антропным принципом удачными стечениями обстоятельств. Но, как бы то ни было,

 

"разумный замысел", безусловно, не годится для объяснения жизни, потому что замысел по своей природе — не кумуляти­вен и вызывает больше вопросов, чем дает ответов, отбрасы­вая нас прямиком к бесконечной цепочке проблем "готового к полету "Боинга-747"-

Мы живем на планете, удобной для существующих на ней живых организмов, и мы рассмотрели две причины, почему это так. Первая состоит в том, что жизнь благодаря естественному отбору эволюционировала для процветания в имеющихся на планете условиях. Вторая причина является антропной. Во Вселенной имеются миллиарды планет, и, каким бы малым ни было количество планет, способных поддержать жизнь и эволюцию, наша планета должна быть в их числе. Полагаю, настало время перейти к рассмотрению антропного принципа не в биологическом, а в космологическом масштабе.

 

Антропный принцип: космологический вариант

 

МЫ ЖИВЕМ НЕ ТОЛЬКО НА УДОБНОЙ ПЛА-нете, но и в удобной Вселенной. Само наше существование подтверждает факт "удобства" наших физических законов для возникнове­ния жизни. Не случайно, глядя в ночное небо, мы видим звезды — они являются непременным условием существования большинства химических элементов, без кото­рых не было бы жизни. Согласно расчетам физиков, окажись физические законы и константы лишь слегка другими, Вселен­ная развивалась бы так, что жизнь в ней была бы абсолютно невозможна. Различные физики говорят об этом по-разному, но всегда приходят к одному заключению. В книге "Просто шесть цифр" Мартин Риз перечисляет шесть основных посто­янных, которые, по мнению ученых, сохраняют свою вели­чину в любой точке Вселенной. Каждая из этих шести величин "точно настроена" в том смысле, что, будь она лишь немного другой, Вселенная значительно отличалась бы от нынешней и, возможно, была бы непригодна для жизни".

Одной из шести постоянных Риза является константа так называемого "сильного взаимодействия" — силы, объединяю-

* Говорю "возможно", потому что мы не знаем, какими могли бы оказаться иные формы жизни, и особенно потому, что, рассматривая условия, возникающие при одновременном изменении лишь одной величины, мы, вполне вероятно, совер­шаем ошибку. Что, если имеются другие комбинации значений этих шести величин, удобные для существования жизни иными способами, которые мы не замечаем, меняя одновременно лишь одну величину? Но будем, удобства ради, продолжать рассуждать так, будто перед нами неотвратимо стоит сложная задача объяснения якобы "точной настройки" основных физических констант.

 

щей компоненты атомного ядра, которую необходимо преодо­леть при расщеплении атома. Ее обозначают буквой Е и изме­ряют как долю переходящей в энергию массы ядра водорода при синтезе из него гелия. В нашей Вселенной значение этой постоянной равняется 0,007, и считается, что для возмож­ности появления химических элементов, необходимых для зарождения жизни, оно обязано быть близким к этой цифре. Как известно, химические реакции представляют собой груп­пировку и перегруппировку 90 с небольшим встречающихся в природе химических элементов Периодической таблицы. Самым простым и широко распространенным элементом является водород. Все другие элементы Вселенной возникли из водорода путем реакции ядерного синтеза. Ядерный син­тез — это сложный процесс, происходящий при чрезвычайно высоких температурах, присутствующих внутри звезд (и водо­родных бомб). В относительно небольших звездах, подобных нашему Солнцу, образуются только легкие элементы, такие как гелий — второй после водорода элемент Периодической таблицы. Температуры, необходимые для синтеза более тяже­лых элементов, достигаются внутри более крупных и более горячих звезд; в них происходит цепь термоядерного синтеза, подробно описанная Фредом Хойлом и двумя его коллегами (странно, что Хойл не получил за эту работу свою долю при­своенной другим Нобелевской премии). При взрыве таких больших звезд может произойти вспышка сверхновой и рас­сеивание их материала в виде пылевых облаков, включающего различные элементы Периодической таблицы. При посте­пенном сгущении пылевых облаков образуются новые звезды и планеты; так образовалась и наша Земля. Именно поэтому она богата не только вездесущим водородом, но и другими, более тяжелыми элементами, без которых не было бы ни хими­ческих реакций, ни самой жизни.

Здесь хочется отметить, что именно величина "сильного взаимодействия" главным образом определяет, какие именно

 

элементы периодической системы будут получены в результате цепочки термоядерного синтеза. Окажись "сильное взаимо­действие" слишком слабым, скажем, о,оо6 вместо 0,007, — и во Вселенной ничего, кроме водорода, не существовало бы и, соот­ветственно, не было бы сложных химических реакций. Будь оно слишком сильным, например о,оо8, весь водород потратился бы на синтез более тяжелых элементов, а без водорода не могла бы зародиться известная нам жизнь, хотя бы потому, что не смогла бы образоваться вода. Златовласкина величина — 0,007 — заме­чательно подходит для образования богатого разнообразия эле­ментов, необходимых для интересных химических взаимодей­ствий, способных поддерживать развитие жизни.

Не буду рассматривать здесь остальные величины Риза. О каждой из них можно сказать то же самое: реальное значение находится в зоне Златовласки, за пределами которой жизнь не могла бы существовать. И как же можно это объяснить? Опять: с одной стороны имеем ответ теистов, а с другой — антроп-ный ответ. Теисты утверждают, что, создавая Вселенную, бог точно настроил основные ее постоянные, поместив значение каждой в зону Златовласки, чтобы жизнь могла появиться и существовать. Словно перед богом было шесть рукояток, осторожно поворачивая которые он точно настроил каждую константу. Как обычно, объяснение теистов неудовлетвори­тельно, поскольку в нем ничего не говорится о происхождении самого бога. Способный вычислить Златовласкины значения для шести постоянных бог должен быть, по крайней мере, так же неправдоподобен, как и совокупность настроенных шести величин, то есть весьма неправдоподобен — а ведь в этом и заключается суть нашего обсуждения. Получается, что теист-ский ответ ни на шаг не продвинул нас в решении проблемы. Не остается другого выхода, как его отвергнуть, одновременно поражаясь количеству людей, не замечающих противоречия и, кажется, искренне удовлетворенных аргументом о "крутящем рукоятки божестве".

 

Возможно, психологическим объяснением этой пораз­ительной слепоты служит отсутствие у многих, в отличие от биологов, должного знакомства с естественным отбором и его способностью обуздывать невероятность. Еще на одну дополнительную причину указывает эволюционный психолог Дж. Андерсон Томсон: это психологическая склонность к оду­хотворению неодушевленных объектов и наделению их волей. По словам Томсона, мы скорее примем тень за грабителя, чем грабителя — за тень. "Ложная тревога" в данном случае про­сто приведет к потере времени; обратная ошибка может стоить жизни. В своем письме ко мне он выдвигает предположение, что в далекой древности самая большая опасность для инди­видуумов исходила друг от друга. "Как результат мы начинаем автоматически предполагать и часто бояться человеческого вмешательства. Другие причины, помимо исходящих от людей, нам разглядеть гораздо труднее". Приписывание событий божественной воле происходит непроизвольно. Мы еще вер­немся к соблазнительности "вышних сил" в главе 5-

Биологи, хорошо осознающие способность естественного отбора объяснять появление невероятных объектов, вряд ли согласятся с теорией, начисто уклоняющейся от проблемы невероятности. А теистский ответ на загадку невероятности представляет собой именно грандиозную увертку. Это даже не перефразировка проблемы, а ее чудовищное раздувание. Рассмотрим теперь другой ответ — по антропному принципу. В общих чертах он сводится к тому, что мы могли бы обсуждать эту проблему только во Вселенной, которая могла нас произ­вести. Из нашего существования следует, что главные физиче­ские постоянные должны были находиться в соответствующих зонах Златовласки. Для решения загадки нашего существова­ния разные физики предлагают разные антропные решения.

Более педантичные считают, что шесть рукояток с самого начала не имели свободы вращения. Когда мы наконец сфор­мулируем долгожданную Теорию Всего, мы увидим, что все

 

шесть постоянных каким-то непонятным нам пока образом зависят друг от друга или от чего-то еще, пока неизвест­ного. Может оказаться, что шесть постоянных так же связаны между собой, как отношение длины окружности к ее диаметру. И тогда выйдет, что Вселенная просто не может быть устроена по-другому. И тогда бог-настройщик будет не нужен, потому что нечего будет настраивать.

Других физиков (например, Мартина Риза) это не устраи­вает, и я, пожалуй, склонен согласиться с ними. Вполне допу­стимо, что Вселенная может быть устроена только одним спо­собом. Но почему этот способ так поразительно подходит для нашей грядущей эволюции? Почему эта Вселенная должна быть такой, словно она, по словам физика-теоретика Фримана Дайсона, "уже знала о нашем появлении"? Философ Джон Лесли проводит аналогию с приговоренным к расстрелу чело­веком. Существует вероятность, что все десять человек рас-стрельной команды промахнутся. Впоследствии, вспоминая о случившемся, счастливец, вероятно, с ликованием заключит: "Понятное дело, они все промахнулись, иначе бы я сейчас здесь не сидел". Но он также может, что простительно в такой ситуа­ции, продолжать искать причину чудесного промаха и строить предположения о том, что солдат подкупили или они были пьяны.

На данное возражение допустимо ответить гипотезой (раз­деляемой Мартином Ризом) о том, что существует множество вселенных, сосуществующих, подобно мыльным пузырям, в "мультивселенной" (или "мегавселенной", как предпочитает называть ее Леонард Сасскинд ). Законы и постоянные каждой отдельной вселенной, в том числе наблюдаемой нами, явля­ются лишь местными законами. Антропный принцип позво-

* В 200б г. Сасскинд горячо выступил в поддержку антропного принципа в мегав­селенной. "Многим физикам не нравится эта идея, — говорит он. — Не понимаю почему. Мне она кажется превосходной — может, потому, что я достаточно раз­мышлял над учением Дарвина".

ляет понять, что мы должны находиться в одной из вселенных (возможно, меньшинства), местные законы которых благопри­ятны для грядущей эволюции и, следовательно, для рассмотре­ния проблемы в нашей нынешней дискуссии.

Рассмотрение окончательной судьбы нашей Вселенной приводит к интересным вариантам теории мультивселенной. В зависимости от значений ряда постоянных, таких как шесть постоянных Мартина Риза, наша Вселенная может либо бес­конечно расширяться, либо достигнуть стабильного состоя­ния, либо ее расширение может перейти в сжатие, заканчива­ющееся "большим хлопком". В некоторых моделях "большого хлопка" предполагается, что Вселенная затем опять начнет расширяться — и так бесконечно, с продолжительностью каж­дого цикла, скажем, в 20 миллиардов лет. Согласно стандарт­ной модели нашей Вселенной, время вместе с пространством началось в момент Большого Взрыва около 13 миллиардов лет назад. Модель повторяющегося "большого хлопка" изменяет это утверждение: наше время и пространство действительно появились при нашем Большом Взрыве, но это был всего лишь самый недавний из длинной череды Больших Взрывов, каж­дому из которых предшествовал завершающий предыдущую вселенную "большой хлопок". Никто не знает, что происходит в таких сингулярностях, как Большой Взрыв, поэтому можно предположить, что физические законы и постоянные каждый раз переустанавливаются на новые значения. Если цикл взрыв-расширение-сжатие-хлопок продолжает играть, подобно кос­мическому баяну, бесконечно, то получается не параллельный, а последовательный вариант мультивселенной. Но объяснение с точки зрения антропного принципа по-прежнему пригодно. Из всех последовательно возникающих вселенных только у малой их части "рукоятки" настроены на благоприятные для жизни условия. И наша Вселенная, безусловно, попадает в их число, коль скоро мы в ней живем. В настоящее время последовательный вариант мультивселенной считается менее

 

вероятным, чем раньше, потому что полученные новые дан­ные уменьшают шанс события "большого хлопка". Похоже, что нашей Вселенной суждено расширяться бесконечно.

Другой физик-теоретик, Ли Смолин, разработал в выс­шей степени дарвиновскую версию теории мультивселен­ной, включающую и последовательные и параллельные эле­менты. Идея Смолина, более подробно изложенная в книге "Жизнь космоса", напоминает теорию рождения дочерних вселенных от материнских не в результате полного "большого хлопка", а посредством черных дыр. В этой идее присутствует нечто вроде наследственности: главные постоянные вели­чины дочерних вселенных представляют собой слегка "мути­ровавшие" варианты постоянных материнской вселенной. Наследственность — необходимый элемент дарвиновского естественного отбора, и, развивая свою теорию, Ли Смолин продолжает в том же духе. В мультивселенной начинают пре­обладать вселенные, имеющие признаки, необходимые для "выживания" и "размножения". К числу таких необходимых признаков относится способность существовать достаточно долго, чтобы "произвести потомство". Поскольку появление новых вселенных происходит в черных дырах, "успешные" вселенные должны обладать способностью образовывать чер­ные дыры. Данная способность требует наличия ряда допол­нительных свойств, например, материя должна собираться в облака и, далее, в звезды, необходимые для образования чер­ных дыр. Но звезды также необходимы для появления хими­ческих элементов и, следовательно, жизни. Таким образом, по предположению Смолина, в мультивселенной происходит дарвиновский естественный отбор вселенных, напрямую спо­собствующий возникновению черных дыр и косвенно способ­ствующий возникновению жизни. Не все физики в восторге от идеи Смолина, хотя лауреат Нобелевской премии физик Мюррей Гелл-Манн, как утверждают, заявил: "Смолин? Этот молодой парень с сумасшедшими идеями? Вполне возможно,

 

что он не так уж неправ"70. У лукавого биолога может поя­виться мысль, а не нуждаются ли другие физики в "пробуж­дении сознания", которого они могли бы достичь, поглубже познакомившись с дарвинизмом.

Иногда высказывается мнение, что гипотезы о существо­вании многочисленных вселенных — это ненужное сиба­ритство, прибегать к которому не следует. Сторонники этого мнения заявляют: если мы позволяем себе роскошь вообра­жать мультивселенную, стоит ли останавливаться на полпути; почему бы не позволить и бога? Разве обе эти концепции не являются одинаково расточительными, сформулированными с определенной целью и одинаково неудовлетворительными? Рассуждающие так люди не понимают до конца возможностей естественного отбора. Основным различием между реальной сумасбродностью гипотезы бога и кажущейся сумасброд-ностью гипотезы мультивселенной является статистическая невероятность. Несмотря на свою сумасбродность, мульти-вселенная проста. Бог же, как и любой мыслящий, принима­ющий решения и рассчитывающий их последствия сложный субъект, — исключительно невероятен — в том же самом ста­тистическом смысле, как и те объекты, которые он призван объяснить. Сумасбродность мультивселенной заключается в количестве предполагаемых в ней вселенных. Но каждая отдельная вселенная — проста с точки зрения управляющих ею физических законов, ничего исключительно невероятного мы не предложили. Но стоит ввести в гипотезу разумное суще­ство — и ситуация меняется на противоположную.

Некоторые физики верят в бога (из английских физиков я уже упоминал Рассела Станнарда и преподобного Джона Полкинхорна). Неудивительно, что они заявляют о мало-вероятности случайного попадания физических постоян­ных в довольно узкую зону Златовласки и утверждают, что настройку производил какой-то космический сверхразум. В ответ на подобные утверждения я уже говорил, что этот вари-

 

ант порождает больше вопросов, чем решает. А что возражают на это теисты? Как они отвечают на аргумент о том, что любой бог, способный создать Вселенную, а затем точно и предусмот­рительно отладить ее для зарождения нашей жизни, должен быть невероятно сложным объектом, объяснить существова­ние которого сложнее, чем изначальную проблему?

Как и ожидалось, теолог Ричард Суинберн полагает, что знает ответ; он обсуждает данную проблему в своей книге "Есть ли бог?". Сначала, демонстрируя наличие головы на пле­чах, он убедительно показывает, что всегда должно выбирать самую простую, согласную с фактами гипотезу. Наука объяс­няет сложные объекты взаимодействием более простых ком­понентов, из которых они состоят; на самом низшем уровне находится взаимодействие элементарных частиц. Я (и, наде­юсь, вы тоже) нахожу красоту и элегантность в идее, что все тела состоят из элементарных частиц; хотя количество частиц невероятно велико, каждая относится к определенному типу, число которых ограничено. Если мы и можем испытывать сомнение в истинности этой идеи, то только потому, что она кажется чересчур простой. Но для Суинберна она далеко не проста — совсем наоборот.

Поскольку количество частиц одного типа, скажем элек­тронов, невероятно велико, факт наличия у них одинаковых свойств, по Суинберну, представляется странным стечением обстоятельств. С одним электроном он еще готов согласиться. Но миллиарды и миллиарды электронов с одинаковыми свой­ствами вызывают у него недоумение. По его мнению, было бы гораздо естественнее и проще для объяснения, если бы все электроны отличались друг от друга. Более того, ни один элек­трон не должен естественным образом сохранять свои свой­ства более чем на миг — они должны постоянно непредсказу­емо и стремительно меняться. Это, с точки зрения Суинберна, простой, естественный порядок вещей. В случае же более упо­рядоченного хода событий (такого, который вы или я назвали

 

бы простым) требуется искать объяснение. "Только потому, что электроны, кусочки меди и другие материальные объекты имеют в двадцатом веке те же свойства, что и в девятнадцатом, мир в настоящее время таков, каков он есть".

Вводим бога. Бог спасает положение дел, намеренно и непрерывно поддерживая постоянство свойств каждого из миллиардов электронов и кусочков меди и нейтрализуя при­сущую им склонность к хаотическим бесконтрольным изме­нениям. Именно поэтому все электроны похожи друг на друга как две капли воды; именно поэтому все куски меди ведут себя как положено кускам меди, и именно, поэтому каждый электрон и каждый кусок меди не меняет своих свойств из микросекунды в микросекунду и из столетия в столетие. Все это — только благодаря тому, что бог постоянно держит руку на пульсе каждой частицы, усмиряя ее буйные выходки и заго­няя ее в один ряд с собратьями, от которых ей не надлежит отличаться.

Но как может Суинберн утверждать, что эта гипотеза бога, одновременно держащего бесчисленное количество рук на пульсах своенравных электронов, является простой? Это — сама противоположность простоте. Для оправдания своей позиции Суинберн выкидывает следующий, ошеломительный по интеллектуальному нахальству, трюк. Без всякого обосно­вания он утверждает, что бог представляет собой всего лишь одну-единственную, единичную сущность. Не правда ли, по сравнению с безобразно большим числом одиночных и так похожих друг на друга электронов количество требующих объяснения вещей блистательно уменьшилось!

Теизм утверждает, что каждый существующий объект по­явился и существует только благодаря одной-единственной сущности — богу. Он также утверждает, что каждое свойство каждого объекта существует лишь благодаря тому, что бог создал его таким или позволил ему таким быть. Объяснение считается тем более простым, чем меньше для него требуется

 

теоретически постулированных причин. Из этого следует, что наиболее простым объяснением будет такое, для которого тре­буется только одна теоретически постулированная причина. Теизм проще политеизма. И теизм делает только одно теоре­тическое допущение — о существовании субъекта с неограни­ченным могуществом (бог может сделать все логически воз­можное), с неограниченным знанием (бог знает все логически возможное) и неограниченной свободой.

Возникает желание горячо поблагодарить Суинберна за вели­кодушное согласие отказать богу в выполнении логически невозможного. Однако использование его всемогущества для объяснения природных явлений поистине не имеет границ. У науки возникла заминка с объяснением факта X? Не стоит волноваться. Забудьте про X. Стоит подпустить божествен­ного всемогущества — и проблемы X (да и всех прочих) как не бывало, и объяснение получается на редкость простое, потому что речь идет, не будем забывать, лишь об одном-единственном боге. Что может быть проще?

Да почти все. Бог, способный постоянно контролировать и исправлять состояние каждой отдельной частицы Вселен­ной, не может быть простым. Его существование само тре­бует грандиозного объяснения. Что еще хуже (с точки зрения простоты) — другие уголки гигантского сознания бога одно­временно заняты делами, чувствами и молитвами каждого отдельного человека, а также всех инопланетян, возможно населяющих эту и другие сто миллиардов галактик. Согласно Суинберну, богу даже приходится постоянно принимать решение не излечивать нас чудесным образом от рака. Бог не может на это пойти, потому что: "Если бы бог отвечал на все молитвы об избавлении родственника от рака, рак бы пере­стал быть для человечества проблемой, над которой нужно работать". И что бы мы тогда делали с такой уймой свобод­ного времени?

 

Не все теологи заходят так далеко, как Суинберн. Но порази­тельное заявление о простоте гипотезы бога встречается и в других современных теологических трудах. В бытность про­фессором королевской кафедры богословия Оксфорда Кейт Вард откровенно писал об этом в 1996 году в своей книге "Бог, случай и необходимость".

Да будет известно, что теисты считают бога очень элегантным, экономичным и эффективным объяснением происхождения Все­ленной. Экономичность его заключается в том, что существова­ние и свойства абсолютно всех существующих в природе объектов объясняются одной-единственной первопричиной, создателем, дающим смысл существованию всего, включая самое себя. Эле­гантность состоит в том, что исходя из одной ключевой идеи идеи о самом совершенном существе логически развиваются все представления о природе бога и существовании Вселенной.

Подобно Суинберну, Вард неправильно понимает значение слова "объяснять", а также, похоже, не понимает, что под­разумевается под простотой. Не совсем ясно, действительно ли Вард считает бога простым либо вышеприведенный пассаж представляет собой предположение, сделанное в рамках дис­куссии. В книге "Наука и христианская вера" сэр Джон Пол-кинхорн цитирует более ранний критический отзыв Барда на размышления Фомы Аквинского: "Его главная ошибка заключается в предположении, что бог логически прост; не только потому, что его сущность неделима, но и в более глу­боком смысле — в том, что истинное для любой части бога истинно также и для всей его сути. Однако вполне логично предположить, что бог, несмотря на неделимость, имеет слож­ное внутреннее строение". В этом Вард прав. Действительно, в 1912 году биолог Джулиан Хаксли определил сложность как "гетерогенность частей", то есть своего рода функциональную неделимость7'.

 

Из других работ Барда очевидно, с какими трудностями сталкивается теологический ум при попытках объяснить про­исхождение сложных форм жизни. Он цитирует еще одного религиозного ученого, биохимика Артура Пикока (третьего члена упоминавшейся выше тройки религиозных английских ученых), выдвинувшего постулат о существовании в живой материи "предрасположенности к усложнению". Вард характе­ризует ее как "присущую эволюционным изменениям склон­ность к увеличению сложности". Далее следует предположение, что подобная склонность может "проявляться как изменение долевого соотношения результатов мутагенеза в пользу более сложных мутаций". Барду данное утверждение кажется неубе­дительным, и не зря. Склонность эволюции к усложнению в тех эволюционных линиях, где она проявляется, возникает не из-за какой-то предрасположенности к усложнению и не из-за смещенного мутагенеза. Она возникает по причине есте­ственного отбора, который, насколько нам известно, является единственным механизмом, способным производить сложные системы из простых. Теория естественного отбора гениально проста. Столь же просты и исходные посылки, на которых она основана. Жизнь же, которую она объясняет, головокружи­тельно сложна; она сложнее почти всего, что мы можем пред­ставить, за исключением бога, который был бы в состоянии всю ее сотворить.

 

Конференция в Кембридже

 

А НЕДАВНО ПРОХОДИВШЕЙ В КЕМБРИДЖЕ конференции по вопросам науки и религии я выдвинул аргумент, описанный в этой книге под названием "готовый к полету "Боинг-747"-При этом мне пришлось столкнуться с, мягко говоря, искренней неспособностью прийти к единому мнению по поводу простоты бога. В результате я понял много нового и посему хочу поделиться опытом с читателями.

Прежде всего придется исповедаться (полагаю, это верное слово) в том, что финансировал конференцию Фонд Темплтона. Публику составляла горстка тщательно отобранных американ­ских и английских научных журналистов. Среди 18 пригла­шенных докладчиков мне отводилась формальная роль атеиста. Один из журналистов, Джон Хорган, сказал, что каждому из них, помимо оплаты всех расходов, заплатили за присутствие на конференции щедрый гонорар в15 тысяч американских долларов. Меня это удивило. Имея большой опыт посещения академических конференций, я еще никогда не слышал, чтобы не только докладчики получали гонорар за выступления, но и публика — за присутствие. Узнай я об этом раньше, сразу бы заподозрил неладное. Уж не пытается ли Фонд Темплтона подкупить пишущих о науке журналистов и смутить их про­фессиональную честность? Подобные же мысли беспокоили и Джона Хоргана, который позднее написал об этом меропри­ятии статью72. В ней он, к моему огорчению, признался, что принять решение об участии ему и другим помогло разрекла-

 

мированное известие о моем присутствии в качестве доклад­чика:

Британский биолог Ричард Докинз, чье участие в конференции убедило меня и моих коллег в ее правомерности, был единствен­ным из выступающих, кто заявил о несовместимости религиоз­ных убеждений с научными. Другие докладчики три агностика, один иудей и один деист и двенадцать христиан (мусульманский философ отказался от участия в последний момент) явно склонялись в сторону религии, христианства.

Располагающая в общем статья Хоргана противоречива. Несмотря на свои подозрения, он, безусловно, вынес из опыта конференции немало ценного (так же, как и я, о чем будет ска­зано ниже). Вот что он пишет:

Разговоры с верующими помогли мне глубже понять, почему неко­торые умные, хорошо образованные люди принимают религию. Один журналист обсуждал опыт дара языков, другой рассказы­вал о сокровенных взаимоотношениях с Иисусом. Мои убежде­ния не изменились, чего нельзя сказать обо всех остальных при­сутствующих. По крайней мере один участник заявил, что его вера пошатнулась под влиянием проведенного Докинзом анализа религии. И если Фонду Темплтона удалось хотя бы чуть-чуть продвинуть нас в сторону идеального, по моему мнению, мира без религий, может, это не так уж и плохо?

Статья Хоргана была впоследствии воспроизведена его лите­ратурным агентом Джоном Брокманом на веб-сайте "Острие" ("Edge"), часто называемом интерактивным научным салоном, и вызвала ряд комментариев, включая отзыв физика-теоретика Фримана Дайсона. Отвечая Дайсону, я привел цитату из его речи, произнесенной во время получения премии Темплтона. Согласие Дайсона получить премию Темплтона, нечаянно

 

ли, нарочно ли, стало для мировой общественности мощным сигналом. Его невозможно воспринять иначе как поддержку религии одним из самых уважаемых в мире физиков.

Меня устраивает моя, разделяемая огромным количеством хри­стиан, позиция человека, которого мало заботит учение о Троице или историческая достоверность Евангелий.

Разве не это же самое сказал бы любой ученый-атеист, пытаю­щийся прослыть христианином? Вот еще несколько высказы­ваний из той же речи в сопровождении выделенных курсивом воображаемых вопросов чиновнику Фонда Темплтона:

Хотите, чтобы я сказал теперь еще что-нибудь более глубоко­

мысленное? Может быть, попробовать вот так:



  • Я не делаю четкого разграничения между разумом и богом.

    Бог — это то, во что превращается разум, вырвавшись за пределы

    доступного нашему пониманию.




  • Ну что, хватит? Можно, я пойду опять заниматься физикой?

    Нет, еще не достаточно? Ну ладно, тогда вот:




  • Даже в кровавой истории хх века можно наблюдать религиоз­

    ный прогресс. Два злодея, в лице которых воплотились чудовищ­

    ные деяния хх века, — Адольф Гитлер и Иосиф Сталин — оба

    были атеистами".



Теперь можно идти?

Дайсон запросто мог бы отмести звучащие в этих цитатах подозрения, если бы решил ясно изложить, какие доказатель-

::" С этой напастью мы разберемся в главе j.

 

ства заставляют его верить в бога больше, чем только в эйн­штейновском смысле, с которым, как я объяснял в главе 1, мы все заведомо согласны. Если я правильно понял статью Хор-гана, в ней подразумевается, что деньги Фонда Темплтона используются на подкуп науки. Я уверен, что Фримена Дай-сона подкупить невозможно. Но прозвучавшая при получе­нии премии речь может оказаться соблазном для других. Пре­мия Темплтона на два порядка выше приманок, предложенных журналистам в Кембридже; ее сумма специально выбрана так, чтобы оказаться больше Нобелевской. Мой друг, философ Дэниел Деннет, как-то по-фаустовски пошутил: "Ричард, если для тебя когда-нибудь наступит черный день.."

Как бы то ни было, в течение двух дней я присутствовал на кембриджской конференции, сделал доклад и участвовал в прениях по ряду других выступлений. Мне хотелось услы­шать комментарии теологов на аргумент о том, что любой бог, способный сотворить Вселенную, сам должен быть сложным и статистически невероятным. Наиболее сильным из прозву­чавших возражений было обвинение меня в насильственном навязывании теологии научной теории познания". Теологи всегда говорят о простоте бога. Как могу я, ученый, заявлять теологам, что их бог должен быть сложным? Раз теологи всегда утверждали, что бог находится за пределами науки, научные аргументы, которые я привык использовать в моей профессии, не имеют силы.

У меня не возникло впечатления, что предлагающие такую уклончивую защиту теологи намеренно лгали. Похоже, они выражали свою точку зрения искренне. Однако я не мог не вспомнить строки Питера Медавара из рецензии на книгу отца Тейяра де Шардена "Феномен человека", рецензии, кото­рую, пожалуй, можно назвать самой негативной из когда-либо написанных: "Автору удастся избежать обвинений во лжи

* Данное обвинение напоминает гипотезу NOMA, чрезмерные претензии которой рассмотрены в главе 2.

 

только по той причине, что, прежде чем обманывать других, он приложил немало усилий, чтобы обмануть себя"73. Встре­ченные мною в Кембридже теологи укрылись в безопасном, недостижимом для рациональных аргументов гносеологиче­ском убежище, потому что они сами так постановили. И кто я такой, чтобы заявлять, что рациональные аргументы являются единственно правильными? Помимо научных методов позна­ния имеются и другие, и для познания бога нужно использо­вать один из них.

Самым важным из этих методов познания, как оказалось, является личный, субъективный опыт. Несколько участников кембриджской дискуссии утверждали, что в голове они ясно слышат, как бог собственной персоной разговаривает с ними. В главе з я уже обсуждал иллюзии и галлюцинации ("Доказа­тельство от личного "опыта"), но во время кембриджской кон­ференции мне на ум пришли еще два аргумента. Во-первых, если бог действительно разговаривает с людьми, данный факт бесспорно подпадает под научную теорию познания. Бог про­рывается из своей потусторонней обители в наш мир, где его послания воспринимаются обычным человеческим мозгом, — и вы говорите, что науке здесь нечего делать? Во-вторых, спо­собный одновременно посылать разумные сигналы миллио­нам людей и получать от них ответы, бог, кем бы или чем бы он ни был, никак не может быть простым. С таким-то рабочим диапазоном частот! Пусть у бога нет состоящего из нейронов мозга или кремниевого процессора, но если он действительно так всемогущ, как считается, то он должен быть устроен еще более сложно, еще более неслучайно, чем самый сложный известный нам мозг или компьютер.

Снова и снова мои религиозные друзья возвращались к тому, что должна быть причина, почему все существующее существует, хотя могло бы и не существовать. Всему должна быть первопричина, и почему бы не называть ее богом. Хорошо, соглашался я, но первопричина должна была быть по

 

своей сути простой, и поэтому, если ей и нужно придумать имя, то "бог" здесь не подойдет (если только не оговорить спе­циально, что под этим термином мы не подразумеваем всего того, что наполняет головы большинства верующих). Искомая первопричина должна была просто предоставить исходный материал для самоуправляемого "подъемного крана", который постепенно поднял наш мир до нынешнего сложного состоя­ния. Заявлять, что первопричинный движитель был достаточно сложным, чтобы заниматься "разумным замыслом", не говоря уже об одновременном чтении мыслей миллионов людей, — все равно что сдавать себе идеальные карты при игре в бридж. Посмотрите на окружающую нас биосферу, амазонские джунгли с их густым переплетением лиан, корней и причуд­ливыми арками; с их армиями муравьев, ягуарами, тапирами и пекари, древесными лягушками и попугаями. Все вместе это статистически эквивалентно идеальной сдаче карт (задумай­тесь о мириадах других возможных способов смешать состав­ные части, ни один из которых не будет работать) — но теперь нам известно, как это все получилось: благодаря постепенной работе "крана" естественного отбора. Против безропотного согласия с идеей спонтанного появления столь невероятных вещей бунтуют не только ученые — возмущается сам здравый смысл. Заявление о том, что первопричина, то есть "великое неизвестное", благодаря которому вместо небытия имеет место бытие, представляет собой существо, способное спроектиро­вать Вселенную и разговаривать одновременно с миллионом людей, — это фактический отказ от попытки объяснения. Это безобразное проявление бездумной, самоублажающей склон­ности к фантазиям.

Я не пытаюсь пропагандировать узконаучный тип мыш­ления. Но любая честная попытка объяснить такие исключи­тельно маловероятные вещи, как джунгли, коралловый риф или Вселенная, должна по меньшей мере предлагать вниманию "кран", но не "небесный крюк". Таким "краном" необязательно

 

должен быть естественный отбор. Хотя, признаемся, лучшей альтернативы пока никто не предложил. Но могут существо­вать другие, еще не открытые "краны". Может быть, инфляци­онное расширение, которое, по словам физиков, происходило в течение доли первой йоктосекунды существования Вселен­ной, окажется, при лучшем понимании, космологическим "краном", аналогичным биологическому "крану" Дарвина. Или искомый космологами "кран" окажется сродни дарвинов­скому: модель Смолина либо что-то ей аналогичное. А может, это будет предсказываемая Мартином Ризом и другими муль-тивселенная плюс антропный принцип. В конце концов, "кра­ном" может оказаться даже сверхчеловеческий творец, но в таком случае он не мог появиться "просто так" или всегда существовать. Если наша Вселенная — продукт замысла (чему я ни минуты не верю) и если, аргумента ради, Мыслитель умеет читать наши мысли и снабжать каждого мудрым советом, прощением и искуплением, то такой Мыслитель сам должен быть конечным продуктом кумулятивного подъема "краном", вероятно аналогичным дарвиновскому и работающим в дру­гой вселенной.

Последним средством защиты для моих кембриджских оппонентов стало нападение. Они заявили, что мои взгляды принадлежат XIX веку. Этот упрек настолько нелеп, что я почти забыл его упомянуть. Однако, к сожалению, слы­шать его приходится нередко. Тем не менее согласимся, что заклеймить мнение как устаревшее не означает его опроверг­нуть. В xix веке было немало блестящих идей, включая — не в последнюю очередь — и опасную идею Дарвина. В любом случае бросающему подобный упрек господину не мешало бы вспомнить пословицу о соломинке в чужом глазу и бревне в своем, поскольку сам он (известный кембриджский геолог, безусловно достаточно овладевший фаустовской казуистикой, чтобы получить премию Темплтона) оправдывал собствен­ные христианские убеждения тем, что он называл "историч-

 

ностью" Нового Завета. Именно в XIX веке теологи, в осо­бенности немецкие, подвергли, на основании доказательных методов изучения истории, вышеупомянутую "историчность" серьезному сомнению. И присутствовавшие на кембридж­ской конференции теологи не преминули немедленно на это указать.

В любом случае ехидство по поводу "xix века" не ново. Оно сродни насмешкам над "деревенским атеистом". А также высказыванию: "Что бы ты о нас ни думал, ха-ха-ха, мы и сами не верим в старика с длинной белой бородой, ха-ха-ха". Все эти три шутки имеют скрытый смысл, подобно тому как во время моего пребывания в 1960-х годах в Америке выражение "поря­док и законность" прикрывало расизм полицейских в отноше­нии чернокожего населения'. Что же на самом деле означает фраза "Вы рассуждаете, как в xix веке" в контексте религиоз­ной дискуссии? Она означает следующее: "Вы так прямоли­нейны и недипломатичны, разве можно задавать такие откро­венные, недвусмысленные и грубые вопросы, как "Верите ли вы в чудеса?" или "Верите ли вы, что Иисус родился в резуль­тате непорочного зачатия?". Вы что, не знаете, что в прилич­ном обществе таких вопросов не задают? Они вышли из моды в xix веке". Но подумайте, почему невежливо в наше время задавать религиозным людям подобные вопросы? Потому что отвечать на них неудобно. Потому что положительный ответ ставит отвечающего в неловкое положение.

Вот мы и выяснили связь с XIX веком. В xix веке образо­ванные люди последний раз имели возможность заявить, не краснея, что они верят в такие чудеса, как непорочное зачатие. Нынче многие образованные христиане слишком преданы своей вере, чтобы отрицать непорочное зачатие и воскресе­ние, но они тем не менее испытывают неловкость, потому что

::" В Великобритании в аналогичном смысле используется выражение "внутригород­ские кварталы", что позволило Оберону Во однажды сделать остроумную ссылку на "внутригородские кварталы обоего пола".

 

рациональное сознание говорит им, что это нелепо. Поэтому им неприятны расспросы, и когда кто-нибудь вроде меня тре­бует от них прямого ответа, его начинают обвинять в том, что его идеи "взяты из XIX века". Ну разве это не смешно?

Конференция привела меня в бодрое рабочее настроение и укрепила уверенность в том, что аргумент "готового к полету "Боинга-747" является серьезным доводом против существова­ния бога, на который, несмотря на многочисленные просьбы, мне так и не удалось услышать от теологов убедительного ответа. Дэн Деннет справедливо называет его "неотразимым опровержением, не менее мощным сегодня, чем двести лет назад, когда в "Диалогах" Юма Филон громил с его помощью Клеанта. "Небесный крюк" в лучшем случае отодвигает реше­ние проблемы, но Юм не знал ни одного "крана", поэтому ему пришлось сдаться"74. Такой "кран" появился с открытием Дар­вина. Вот бы Юм обрадовался!

В данной главе приводятся центральные аргументы книги, и поэтому, опасаясь показаться назойливым, я все же сумми­рую основные идеи в шести пунктах:



  1. На протяжении веков одной из главнейших проблем, сто­

    явших перед человеческим разумом, было объяснение

    появления во Вселенной сложных, маловероятных объ­

    ектов, выглядящих так, как будто их нарочно спроектиро­

    вали.




  2. Возникает естественное желание заявить, что напоминаю­

    щие продукты замысла объекты действительно были спро­

    ектированы. В случае созданных человеком вещей, таких,

    как, скажем, часы, их действительно спроектировал "разу­

    мный творец" — инженер. Возникает искушение исполь­

    зовать аналогичную логику для объяснения строения глаза

    или крыла, паука или человека. •



 

3. Это искушение ведет в тупик, потому что гипотеза творца немедленно порождает еще большую проблему: кто спро­ектировал дизайнера? Наша исходная проблема состоит в необходимости объяснить статистическую невероят­ность. Очевидно, что, предложив в качестве решения нечто еще более невероятное, справиться с ней невозможно. Нам нужен "подъемный кран", а не "небесный крюк", потому что только при помощи "крана" можно постепенно и не прибегая к чудесам подняться от простоты к иначе не объ­яснимой сложности.



  1. Самый элегантный и мощный "подъемный кран", извест­

    ный нам сегодня, — это дарвиновская теория эволюции

    путем естественного отбора. Дарвин и его последователи

    показали, каким образом живые существа, явно стати­

    стически невероятные и похожие на дело рук "разумного

    творца", образовались в процессе медленной, постепенной

    эволюции из более простых существ. В настоящее время

    можно с уверенностью сказать, что иллюзия "замысла"

    живых существ является не более чем иллюзией.




  2. В физике аналогичный "кран" еще не обнаружен. Теория

    мультивселенной в принципе может дать объяснение, ана­

    логичное найденному в биологии Дарвином. На первый

    взгляд подобное объяснение кажется менее убедительным,

    чем биологический дарвинизм, потому что оно сильнее

    зависит от счастливой случайности. Однако благодаря

    антропному принципу мы имеем полное право строить

    свои расчеты на событиях с очень низкой вероятностью,

    гораздо более низкой, чем те шансы, с которыми мы при­

    выкли иметь дело в повседневной жизни.



6. Не стоит терять надежды на отыскание в области физики лучшего "крана", аналогичного дарвиновскому в биологии.

 

Но, несмотря на то что физический "кран", подобный био­логическому и полностью нас удовлетворяющий, еще не найден, уже имеющиеся в нашем распоряжении "краны", пусть и слабые, при поддержке антропного принципа все-таки лучше, чем пораженческая гипотеза "небесных крю­ков" небесного "дизайнера".

Согласившись с аргументацией данной главы, невозможно не объявить фактическую основу религии — гипотезу бога — несостоятельной. Бога почти наверняка нет. И это пока — основной вывод книги. Далее возникает множество других вопросов. Даже если согласиться, что бога нет, разве нельзя привести другие доводы в пользу религии? Разве она не уте­шает? Разве она не подвигает людей творить добро? И потом, если бы не религия, откуда бы мы узнали, что такое добро? Да и вообще, зачем ссориться? И почему, если религия — обман, она существует практически в любом обществе? Права рели­гия или нет, но она вездесуща, так откуда же она появилась? Давайте в первую очередь обратимся к этому последнему вопросу.

 

 

 

 

 

Глава пятая Корни религии

Повсюду встречающаяся экстравагантность религиозных

ритуалов, требующих огромных затрат времени и сил,

причиняющих боль и лишения, говорит эволюционному

психологу не менее наглядно, чем красная задница обезьяны,

об адаптивном характере религии.

Марек Кон

 

Императив Дарвина

 

У КАЖДОГО ЕСТЬ СОБСТВЕННАЯ ЛЮБИМАЯ ТЕОРИЯ о том, откуда появилась религия и почему она при­сутствует во всех человеческих культурах. Религия утешает, сплачивает членов общества, удовлетво­ряет жажду познания смысла жизни. Я еще вернусь к этому, но сначала хочу подробнее рассмотреть другой вопрос, важность которого для данного обсуждения станет очевидна в дальнейшем: дарвиновский вопрос о естественном отборе.

Осознав, что мы являемся продуктами дарвиновской эво­люции, рассмотрим, какого рода давление (или сумма давле­ний) естественного отбора первоначально способствовало возникновению религии. Данный вопрос обязательно нужно решить еще и потому, что налицо нарушение обычного тре­бования дарвиновской теории об экономии. На религиоз­ные обряды растрачивается огромное количество ресурсов, а дарвиновский отбор неустанно отсеивает лишние затраты. Природа — скаредный бухгалтер, скрупулезно считающий пенсы, следящий за каждой секундой, безжалостно отсекаю­щий любое излишество. Непрерывно, неумолимо, как писал Дарвин, "естественный отбор ежедневно и ежечасно рассле­дует по всему свету мельчайшие вариации, отбрасывая дурные, сохраняя и слагая хорошие, работая неслышно и незаметно, где бы и когда бы ни представился к тому случай, над усовер­шенствованием каждого органического существа". Если дикое животное постоянно выполняет бесполезные действия, есте­ственный отбор предпочтет его конкурента, расходующего

 

время и энергию на выживание и размножение. Природа не поощряет пустых забав. В ней всегда побеждает безжалостный утилитаризм, даже если на первый взгляд может показаться, что это не так.

Хвост павлина при поверхностном рассмотрении кажется бесспорным примером именно "пустой забавы", ненужной роскоши. Не вызывает сомнения, что шансов выживания он своему владельцу не увеличивает. Однако обладатель самого пышного украшения успешнее, по сравнению с конкурентами, распространяет свои гены. Хвост служит рекламой — его суще­ствование оправдано в глазах природной экономии способно­стью привлекать самок. То же самое можно сказать о времени и силах, затрачиваемых птицей шалашником на сооружение шалаша; постройка выполняет роль своеобразного "хвоста", сделанного из травы, веточек, ярких ягод, цветов, а если удастся отыскать — и бусин, безделушек и бутылочных про­бок. Или возьмем пример, не связанный с рекламой, — мурав­ление, "энтинг": странная привычка некоторых птиц, скажем соек, "купаться" в муравейнике или набивать муравьев в перья. До сих пор польза муравления для птиц до конца не разга­дана — возможно, муравьи избавляют их от живущих в перьях паразитов; есть и другие теории, слабо подтвержденные пока доказательствами. Но отсутствие уверенности в деталях меха­низма не мешает — и не должно мешать — дарвинистам пред­полагать с большой долей уверенности, что муравление для чего-то нужно. В данном случае и здравый смысл, и в особен­ности дарвиновская логика утверждают, что, если бы птицы не вели себя так, статистическая вероятность распространения их генов уменьшилась бы, хотя мы еще и не знаем точной при­чины. Такое заключение основано на двух обстоятельствах: во-первых, естественный отбор отбраковывает растраты вре­мени и энергии, во-вторых, птицы постоянно тратят время и энергию на муравление. Если принцип "адаптивности" можно сформулировать в одной фразе, пожалуй, никто не еде-

 

лал это лучше, чем — несмотря на некоторую пышность выра­жений — выдающийся гарвардский генетик Ричард Левонтин: "Думаю, ни одному эволюционисту не придет в голову оспа­ривать, что практически невозможно лучше приспособиться к окружающей среде, чем это делают ее обитатели"7'. Окажись муравление бесполезным для выживания и размножения, есте­ственный отбор давно бы уже предпочел воздерживающихся от него особей. Для дарвиниста логично предположить то же самое и в отношении религии — именно поэтому я и завел об этом разговор.

С точки зрения эволюциониста, религиозные ритуалы так же "бросаются в глаза, как павлины на залитом солнцем лугу" (по выражению Дэна Деннета). Религиозное поведе­ние — человеческий эквивалент муравления или строитель­ства шалаша. На него затрачивается масса времени и энергии, а его проявления порой становятся не менее причудливыми, чем оперение райской птицы. Из-за религии жизнь верую­щего и окружающих может оказаться в опасности. Тысячи людей подвергались за веру мучениям, часто от рук фанати­ков, чьи убеждения лишь весьма незначительно отличались от верований их жертв. Поглощаемые религией ресурсы порой достигают колоссальных размеров. Для строительства средневекового собора требовались сотни человекостоле-тий труда, однако результат не служил ни для жилья, ни для какой-либо другой утилитарной цели. Не являлся ли он свое­образным архитектурным павлиньим хвостом? Если да, то на кого нацелена подобная реклама? Большая часть талантливых людей эпохи Возрождения создавала религиозные музыкаль­ные и художественные произведения. Верующие умирали и убивали за своих богов; бичевали себя в кровь, обрекали на пожизненное безбрачие и молчальничество — и все ради религии. Зачем? В чем ее польза?

В дарвинизме под "пользой" обычно подразумевается улучшение шанса генов индивидуума на выживание. Однако

 

такое определение не является полным; в нем не учитывается, что дарвиновская "польза" может проявляться не только по отношению к отдельному организму. "Польза" может быть направлена также на три другие возможные цели. Одна из них связана с теорией группового отбора, к которому мы еще вер­немся. Второе проявление пользы связано с теорией, описан­ной мною в книге "Расширенный фенотип", а именно: данный организм может производить некие действия не потому, что это выгодно ему самому, а потому, что им манипулируют гены другого организма, возможно паразита. Дэн Деннет напо­минает, что во всех человеческих обществах неизбежно при­сутствует не только религия, но и простуда, однако никто не утверждает, что простуда приносит людям пользу. Существует множество примеров манипуляции поведением животных паразитами для более легкого распространения от одного хозя­ина к другому. "Основную теорему расширенного фенотипа" я сформулировал следующим образом: "Поведение животного склонно увеличивать шанс распространения вызывающих это поведение генов вне зависимости от того, находятся ли данные гены в теле вышеназванного животного".

Третья цель: в центральную теорему вместо понятия "гены" можно подставить более общее понятие "репликаторы". Факт повсеместного распространения религии может означать, что она действительно приносит пользу, но вовсе не обязательно нам или нашим генам. Религия, возможно, приносит пользу только самим религиозным идеям, которые ведут себя в дан­ном случае как репликаторы, до некоторой степени похожие на гены. Мы поговорим об этом подробнее в разделе "Осто­рожно, не наступи на мои мемы".

Пока же вернемся к более традиционным для дарвинизма толкованиям "пользы" как выгоды для выживания и размноже­ния индивидуума.

Жизнь промышляющих охотой и собирательством народов, таких как племена австралийских аборигенов, по-видимому,

 

весьма сходна с образом жизни наших отдаленных пред­ков. Новозеландский/австралийский философ науки Ким Стирелни указывает на странное противоречие в их жизни. С одной стороны, аборигены с поразительным искусством выживают в требующих исключительных практических навы­ков условиях. С другой, продолжает Стирелни, изощренность человеческого ума доходит до извращения. Люди, обладаю­щие уникальными знаниями об окружающем мире и искус­стве выживания в нем, в то же время забивают себе голову очевидными нелепицами, назвать которые просто "бесполез­ными" было бы слишком щедро. Стирелни лично знаком с аборигенами Папуа — Новой Гвинеи. Они умеют выживать в поразительно трудных условиях недостатка пропитания за счет "удивительно тонкого понимания окружающей среды. Но такое понимание сочетается у них с дремучими, темными предрассудками касательно колдовства и "нечистоты" женщин во время менструаций. Множество местных сообществ пора­жены страхом перед колдунами и колдовством и страдают от насилия, порожденного этими страхами". Стирелни пригла­шает читателя задуматься, почему мы одновременно так умны и так глупы76.

Несмотря на различия мировых культур, не известно ни одной, где не было бы того или иного варианта поглощающей время и ресурсы, вызывающей раздоры, отрицающей факты и порождающей досужие вымыслы религии. Некоторые обра­зованные люди впоследствии отходят от религии, но воспи­тываются они в лоне той или иной веры, от которой затем сознательно решают отказаться. "И все-таки ты протестант­ский атеист или католический?" — в этой старой североир­ландской шутке есть горькая правда. Религиозное сознание можно назвать общечеловеческим в том же смысле, в каком общечеловечно гетеросексуальное поведение. Оба эти обоб­щения предполагают существование исключений из правила; однако исключения осознают, что они — отклонение от общей

 

нормы. А для общей видовой нормы нужно найти дарвинов­ское объяснение.

Пользу сексуального поведения объяснить по Дарвину несложно. Даже несмотря на противозачаточные средства и гомосексуальные проявления, оно приводит к появлению потомства. А как объяснить религиозное поведение? Почему люди постятся, преклоняют колени, падают ниц, истязают себя, безумно кивают, уставившись в стену, отправляются в Кресто­вые походы или совершают другие изнурительные действия, способные поглотить, а иногда и прекратить их существова­ние?

 

Прямые преимущества религии

 

СУЩЕСТВУЮТ НЕКОТОРЫЕ ОСНОВАНИЯ ПОЛА-гать, что религиозные верования предохраняют людей от болезней, вызываемых стрессом. Эти факты проверены не до конца, но было бы не­удивительно, если бы они оказались правдой, как и случающееся время от времени "чудесное исцеление" веру­ющих. Думаю, не стоит даже упоминать, что подобные поло­жительные события ни в коей мере не доказывают истинность религиозных постулатов. По словам Джорджа Бернарда Шоу, "счастье верующего по сравнению со скептиком означает не больше, чем счастье пьяницы по сравнению с трезвым чело­веком".

Часть врачебной помощи заключается в утешении и под­бадривании доктором пациента. Данный факт не стоит сбра­сывать со счета. Мой врач, например, отнюдь не занимается наложением рук, однако бессчетное количество раз мои незна­чительные недуги мгновенно "проходили" от одного обо­дряющего звука его голоса и вида уверенного, обрамленного стетоскопом мудрого лица. Эффект внушения хорошо изучен и не считается таким уж загадочным. Доказано, что бутафор­ские, не содержащие никаких лекарств таблетки могут замеча­тельным образом улучшить состояние больного. Именно по­этому в корректно поставленных испытаниях новых лекарств обязательно предусматривается наличие контрольной группы, принимающей бутафорские препараты. По той же причине возникает иллюзия эффективности гомеопатических препара-

 

тов, несмотря на то что их порции настолько разбавлены, что количество активного ингредиента в них равняется его коли­честву в бутафорском препарате, а именно — нулю молекул. Кстати, печальным последствием наступления юристов на тер­риторию медицины стало то, что врачи боятся использовать целительный эффект бутафорских таблеток в своей практике. Либо им в соответствии с бюрократическими требованиями приходится делать пометки о бутафории лекарства в доступ­ных пациенту отчетах, что, конечно, сводит желаемый эффект на нет. Возможно, относительный успех гомеопатии объ­ясняется тем, что, в отличие от обычных врачей, гомеопатам по-прежнему разрешается использовать бутафорские лекар­ства — хотя и под другим именем. К тому же они больше бесе­дуют с пациентами, добросердечно сопереживая и сочувствуя. А на раннем этапе многолетней истории гомеопатии ее репу­тации бесспорно пошла на пользу полная безвредность ее пре­паратов по сравнению с другими опасными средневековыми методами вроде кровопускания.

Может быть, религия также является бутафорским сред­ством — плацебо, продлевающим жизнь за счет снижения стресса? Возможно, хотя на пути этой теории встанет немало скептиков, отмечающих, что зачастую религия не снимает стресс, а, наоборот, создает. Например, трудно поверить, что болезненное чувство вины, зачастую испытываемое обладаю­щими нормальной человеческой впечатлительностью, но не очень далекими католиками, значительно улучшает их здоро­вье. Но несправедливо в данном контексте упоминать лишь католиков. Американская комедийная актриса Кети Лэдман заметила: "Какую религию ни возьми, все убеждают, что ты кругом виноват, только праздники у них разные". Как бы то ни было, мне кажется, что одним эффектом плацебо невозможно объяснить повсеместную, всеохватную тягу людей к религии. Не думаю, что религия возникла среди наших предков как успокаивающее средство. Слишком мелкой представляется эта

 

причина, хотя не исключено, что снятие стресса играло неко­торую вторичную роль. Но полное объяснение такого круп­ного феномена, как религия, по плечу лишь крупной теории.

В некоторых теориях эволюционное объяснение совсем отсутствует. Я говорю об утверждениях типа "религия удовлет­воряет наше любопытство относительно Вселенной и нашего места в ней" или "религия утешает". Возможно, как мы увидим в главе ю, эти заявления отчасти верны с психологической точки зрения, но дарвиновским объяснением их не назовешь. В книге "Как работает ум" Стивен Пинкер сказал, что "тут же неизбежно возникает вопрос: зачем в процессе эволюции в мозге закрепилась способность находить утешение в заве­домо ложном веровании? Мерзнущему человеку не помогут уверения в том, что ему тепло; столкнувшийся со львом путник не спасется, коли вообразит льва безобидным кроликом". Если уж и рассматривать теорию утешения, ее необходимо обосно­вать с точки зрения эволюции, а это не так легко, как может показаться. Психологические рассуждения о приятности или неприятности той или иной веры для людей представляют собой предварительные, но не исчерпывающие объяснения.

Эволюционисты четко разграничивают предварительные и окончательные объяснения. Предварительным объяснением сгорания топлива в цилиндре двигателя внутреннего сгорания служит появление искры. Исчерпывающее объяснение должно объяснять, зачем нужно сгорание топлива в цилиндре: возни­кает толчок поршня, вызывающий поворот коленчатого вала. Предварительным объяснением религиозности может ока­заться повышенная активность определенного участка голов­ного мозга. Но я не хочу отвлекаться на обсуждение невро­логических гипотез "божьего участка" в мозгу, потому что предварительные объяснения не входят сейчас в нашу задачу. Не хочу, однако, умалить их значение и отсылаю заинтересо­ванных читателей к емкой дискуссии в книге Майкла Шер-мера "Как мы верим, или Поиски бога в век науки", содержа-

 

щей высказанное Майклом Персингером и другими учеными предположение о том, что религиозные видения имеют отно­шение к височной эпилепсии.

Но в этой главе мы занимаемся поисками исчерпываю­щих, эволюционных объяснений. Если даже нейробиологи обнаружат в мозгу "божий участок", мы, эволюционисты, по-прежнему будем стремиться понять, почему он был ото­бран естественным отбором. Почему наши предки, имеющие генетическую предрасположенность к появлению "божьего участка", выживали успешнее и имели больше потомков, чем те, у кого такая предрасположенность отсутствовала? Данный эволюционный, исчерпывающий вопрос не лучше, не глубже, не "научнее" предварительного вопроса нейробиологов. Про­сто мы занимаемся сейчас именно им.

Не устраивают дарвинистов и политические объяснения, например такие: "Религия — это орудие правящего класса для порабощения масс". Не вызывает сомнения, что обещание загробного блаженства утешало чернокожих рабов в Аме­рике и притупляло их возмущение условиями жизни, потвор­ствуя, таким образом, рабовладельцам. Вопрос о намеренном изобретении религии циничными священниками или пра­вителями интересен с исторической точки зрения, но сам по себе отношения к эволюции не имеет. Ученому-дарвинисту по-прежнему необходимо понять, почему люди так легко под­даются обаянию религии и оказываются жертвой священни­ков, политиков и государей.

Столкнувшись с попыткой циничного манипулятора использовать сексуальное влечение как орудие политического воздействия, мы тем не менее должны объяснить с эволюци­онной точки зрения, почему ему это удается. В случае сексу­ального влечения объяснение простое: люди получают наслаж­дение от секса, потому что в норме он приводит к появлению потомства. С той же целью политик может использовать пытки. И опять же, эволюционист должен объяснить, почему пытки

 

приводят к нужной цели, почему люди готовы на все, чтобы избежать сильной боли. Объяснение и тут весьма банально, но давайте выразим его с дарвиновской точки зрения: есте­ственный отбор создал способность воспринимать болевые ощущения в качестве сигнала о причиняемом организму вреде, чтобы мы максимально его избегали. Изредка встречающиеся индивидуумы, не способные испытывать боль, зачастую поги­бают в раннем возрасте от ран, которых остальные научаются избегать. Но вне зависимости от того, была ли религия изо­бретена циниками или зародилась спонтанно, в чем состоит исчерпывающее эволюционное объяснение страстного влече­ния к богам?

 

Групповой отбор

 

НЕКОТОРЫЕ ПРЕДЛАГАЕМЫЕ ИСЧЕРПЫВАЮ-щие объяснения оказываются на поверку — или очевидно являются — утверждениями, основанными на теории группового отбора. Групповой отбор — это спорная идея, согласно которой естественный отбор идет на уровне видов или дру­гих групп особей. Кембриджский археолог Колин Ренфрью выдвинул предположение о том, что выживанию христианства с его идеями помощи единоверцам и христианской братской любви способствовал механизм, аналогичный групповому отбору, в результате которого более религиозные группы полу­чали преимущество по сравнению с группами менее религи­озными. Аналогичную, более подробно разработанную гипо­тезу параллельно выдвинул в своей книге "Собор Дарвина" американский сторонник группового отбора Д. С. Уилсон.

Предлагаю вашему вниманию вымышленный пример, иллюстрирующий возможный механизм действия группового отбора в случае религии. Поклоняющееся крайне агрессив­ному "богу войны" племя побеждает в схватке с соседними, молящимися миролюбивым богам или вообще нерелигиоз­ными племенами. Непоколебимо уверенные в том, что смерть на поле брани обеспечивает им прямую дорогу в рай, воины бесстрашны в сражении и не боятся смерти. Такие племена побеждают в междоусобных войнах, угоняют стада соседей и забирают их женщин в наложницы. Разросшись, такие пле­мена делятся на дочерние, которые, откочевав, делятся опять,

 

продолжая молиться все тому же божеству. Кстати, идея вычле­нения, подобно роению улья, дочерних групп из материнской довольно правдоподобна. В знаменитом исследовании Напо­леона Шаньона о южноамериканских индейцах яномамо — "свирепом народе" — автор отметил именно такое "отпочко-вывание" деревень77.

Однако Шаньон, как и я, не является сторонником теории группового отбора. Против нее существуют серьезные воз­ражения. Зная за собой привычку увлекаться и сворачивать с проторенной колеи повествования, постараюсь на этот раз не уклониться слишком далеко. Некоторые биологи путают настоящий групповой отбор, подобный описанному в выше­приведенном гипотетическом примере "бога войны", и то, что они называют групповым отбором, но что на самом деле явля­ется либо родственным отбором, либо взаимным (реципрок-ным) альтруизмом (см. главу 6).

Скептически относящиеся к групповому отбору ученые признают, что, в принципе, он может иметь место. Вопрос в том, является ли он существенной эволюционной силой. Во многих конкретных ситуациях — допустим, когда группо­вым отбором пытаются объяснить самопожертвование отдель­ных особей — отбор на низших уровнях, по-видимому, более эффективен. Представьте, например, в нашем гипотетиче­ском племени, среди готовых к смерти и загробному блажен­ству героев, одного эгоиста. От его решения держаться в сто­ронке и спасать собственную шкуру шансы племени на победу уменьшатся незначительно. Героическое самопожертвование одноплеменников принесет больше выгоды ему, чем любому из них, говоря в среднем, ведь многие из них погибнут. Он же, по сравнению с ними, увеличит свои шансы на размножение, и его отрицающие героическую смерть гены с большей веро­ятностью будут унаследованы следующим поколением. Соот­ветственно, в следующих поколениях стремление к героиче­ской смерти будет уменьшаться.

 

Это, конечно, крайне упрощенный пример, но он позво­ляет обнаружить недостаток идеи группового отбора. Объяс­нения самопожертвования особей с позиции теории группо­вого отбора уязвимы — они разъедают себя изнутри. Смерть и размножение особей происходит быстрее и чаще, чем вымирание и членение групп. Для определения специаль­ных условий, при которых в процессе эволюции проявляется групповой отбор, можно разработать математическую модель. Как правило, в природе подобные условия не встречаются, но легко возразить, что, возможно, религии в племенных груп­пах как раз помогают создать такие, иначе не существующие, условия. Это интересная теория, но я не буду обсуждать ее здесь подробно; замечу только, что сам Дарвин, несмотря на свою обычную твердую приверженность отбору на уровне индивидуальных организмов, ближе всего подошел к идее группового отбора именно при обсуждении первобытных племен:

Если два племени первобытных людей, живших на одной и той же земле, вступали между собою в состязание, то (при прочих равных условиях) одолевало и брало верх то племя, в котором было больше мужественных, воодушевленных любовью к ближ­ним, верных друг другу членов, всегда готовых предупреждать друг

друга об опасности, оказывать помощь и защищать друг друга

Себялюбивые и недружелюбные люди не могут сплотиться, а без сплочения мало чего можно достичь. Племя, одаренное указан­ными выгодными качествами, распространится и одолеет другие племена; но с течением времени, судя по всей истории прошлого, оно будет в свою очередь побеждено каким-либо другим, еще выше одаренным племенем7*.

Для читающих эту книгу специалистов-биологов добавлю, что идея Дарвина не является в строгом смысле групповым отбором, то есть вычленением дочерних групп из успешных

 

материнских с возможностью подсчета их числа в метапопуля-ции групп. Дарвин больше говорит об увеличении численно­сти индивидуумов в племени, где распространены альтруизм и сотрудничество. Приведенная им модель скорее напоминает распространение в Великобритании серой белки, которая постепенно вытеснила рыжую; не столько настоящий группо­вой отбор, сколько экологическое замещение.

 

Религия как побочный результат чего-то другого

 

ПОЗВОЛЬТЕ ТЕПЕРЬ ПЕРЕЙТИ ОТ ГРУППОВОГО отбора к моему собственному взгляду на цен­ность религии для выживания в процессе есте­ственного отбора. Я разделяю мнение все уве­личивающегося числа биологов, полагающих, что религия является побочным продуктом какого-то другого феномена. Я вообще считаю, что при осмыслении эволюци­онной ценности того или иного признака биологи посто­янно должны помнить о "побочных продуктах". Возможно, размышляя о ценности чего-либо для выживания, мы непра­вильно формулируем изначальный вопрос. Возможно, его нужно задать немного по-другому. Может оказаться, что рас­сматриваемый феномен (в данном случае религия) не имеет собственной ценности для выживания, а является побоч­ным продуктом другого, важного для выживания феномена. Позвольте пояснить идею побочного продукта примером из области моей экспертизы — поведения животных.

Часто можно наблюдать летящих на огонь свечи мотыльков, и нельзя сказать, что их поведение случайно. Прилагая массу стараний, они бросаются в пламя, превращая свои тельца в факел. Легко назвать подобное поведение "самосожжением" и под впе­чатлением этого многозначительного названия размышлять, по какой странной причине естественный отбор мог закрепить подобное поведение. Я же предлагаю, прежде чем приступать к поиску ответа, по-другому задать сам вопрос. Перед нами — не самоубийство. То, что выглядит как самоубийство, возникает

 

как непреднамеренный побочный эффект чего-то другого. Чего именно? Вот одно из возможных толкований, вполне подходя­щее нам для того, чтобы прояснить суть идеи.

Искусственный свет появился в ночной темноте сравни­тельно недавно. До этого единственными источниками света в ночи были луна и звезды. Поскольку они находятся от нас на огромном расстоянии, идущие от них световые лучи — параллельны, и их можно использовать в качестве компаса. Известно, что насекомые используют солнце и луну в качестве компаса, чтобы лететь, точно придерживаясь одного направ­ления. Они могут использовать тот же компас — с обратным знаком — и для возвращения в исходную точку. Нервная система насекомого приспособлена для выработки временных правил поведения, примерно таких: "Держать курс так, чтобы луч света попадал в глаз под углом 30 градусов". Глаза у насе­комых — сложные, состоящие из прямых светонаправляющих трубочек или конусов (омматидиев), расходящихся из центра глаза, как иголки у ежа. Поэтому вполне возможно, что на практике "инструкция" еще проще: лететь так, чтобы свет все время попадал в определенную трубочку — омматидий.

Однако световой компас правильно работает только в том случае, если источник света находится очень далеко. Иначе лучи будут идти не параллельно, а расходиться из одной точки, подобно спицам в колесе. Если нервная система даст инструк­цию лететь так, чтобы свет падал в глаз под углом 30 градусов (или любым другим острым углом), но путеводным источни­ком света окажется не луна или солнце, а горящая свечка, то такая инструкция неизбежно приведет насекомое по спираль­ной траектории в пламя. Попробуйте сами нарисовать схему, используя любой острый угол, и у вас получится элегантная логарифмическая спираль, заканчивающаяся в точке положе­ния свечи.

Несмотря на печальный исход в данном частном случае, вышеописанное поведение в целом для мотыльков полезно,

 

потому что видимый ими источник света гораздо чаще оказы­вается луной, чем горящей свечой. Мы не замечаем мириады бесшумно и успешно летящих к своей цели мотыльков, руко­водимых светом луны или яркой звезды; мы видим только тех, что сгорают, покружившись вокруг пламени свечи, и задаем неправильно поставленный вопрос: что подвигает мотыльков на самоубийство? Вместо этого нужно было бы спросить: почему их нервная система использует в качестве компаса направление световых лучей — тактику, которую мы заме­чаем, только когда она дает сбой. Стоило перефразировать вопрос — и тайна пропала. Никакого самоубийства не было. Мы столкнулись с губительным побочным эффектом нави­гационной системы, которая в нормальном случае вполне эффективна.

Попробуем теперь применить полученный урок к религи­озному поведению. В мире существует огромное количество людей — достигающее во многих районах юо процентов, — чьи верования полностью противоречат научным фактам, равно как и представлениям конкурирующих религий. Эти люди не только страстно верят, но затрачивают массу вре­мени и ресурсов на дорогостоящие, расточительные действия, которых требуют от них эти верования. За веру умирают и убивают. Подобное поведение поражает не меньше, чем поведение летящего на пламя свечи мотылька. Почему они так поступают? — озадаченно спрашиваем мы. Но я считаю, что ошибка заключается в постановке вопроса. Религиозное поведение может оказаться злополучным, досадным побоч­ным продуктом некоей более глубинной, нижележащей психологической особенности, которая является или явля­лась в прошлом действительно ценной для выживания. Эта особенность, поддержанная естественным отбором у наших предков, сама по себе не есть религия; у нее имеется какая-то другая ценность для выживания, и только при определенных обстоятельствах она проявляется в виде религиозных веро-

 

ваний. Чтобы понять религиозное поведение, его придется переименовать.

Если религия — это побочный продукт, то побочный про­дукт чего? Что в данном случае является аналогом привычки мотыльков ориентироваться по небесным светилам? Что это за исключительно выгодное свойство, проявляющееся порой в искаженном виде религиозного верования? В качестве иллю­страции я сделаю одно предположение, но хочу подчеркнуть, что это — только один из возможных примеров тех свойств, о которых идет речь; ниже я коснусь аналогичных гипотез, высказанных другими. В этом случае общий принцип пра­вильной постановки вопроса беспокоит меня больше, чем истинность той или иной конкретной гипотезы, предложен­ной в качестве ответа.

Моя собственная гипотеза касается детей. Более чем у ка­кого-либо другого вида наше выживание зависит от накоп­ленного предыдущими поколениями опыта и передачи его детям для обеспечения их защиты и благополучия. Дети, в принципе, могут и на собственном опыте убедиться, что не следует подходить слишком близко к краю обрыва, есть незна­комые красные ягоды, плавать в кишащей крокодилами реке. Но очевидно, что больший шанс на выживание будет у ребенка, мозг которого автоматически, как у мотылька, подчиняется правилу: беспрекословно верь тому, что говорят старшие. Слушайся родителей, слушайся старейшин, особенно когда они говорят строгим, угрожающим тоном. Доверяй старшим без рассуждений. Для ребенка это, как правило, выигрышная стратегия. Но, как и в примере с мотыльками, в ней имеются уязвимые моменты.

Никогда не забуду жуткую проповедь, которую мне довелось услышать в младшем классе школы. Это сейчас она кажется мне жуткой: в то время мой детский мозг воспринял ее в полном соответствии с намерениями священника. Он рассказал нам об отряде солдат, проходивших строевое обучение неподалеку

 

от железнодорожных путей. В какой-то момент проводящий учение сержант отвлекся и забыл отдать команду остановиться. Солдаты были настолько хорошо вымуштрованы, что без рас­суждения продолжали маршировать прямо на рельсы, под колеса приближающегося состава. Сейчас я, конечно, не верю в эту сказку, как, надеюсь, не верил и поведавший ее нам свя­щенник. Но девятилетним ребенком я в нее поверил, потому что услышал из уст авторитетного взрослого. А священник вне зависимости от того, верил он сам или нет, хотел, чтобы мы, дети, восхищались рабским и нерассуждающим подчинением солдат приказу вышестоящего начальства, каким бы нелепым тот ни был, и подражали ему. И честно говоря, мне кажется, что мы действительно восхищались. Сейчас, будучи взрослым, я с трудом могу поверить, что ребенком серьезно размыш­лял о том, хватило бы у меня мужества выполнить свой долг и, печатая шаг, прошагать под поезд. Но хотите верьте, хотите нет, а я помню, что думал тогда именно так. Несомненно, эта проповедь очень сильно повлияла на меня, раз я так крепко ее запомнил, а теперь пересказал и вам.

Честно говоря, не думаю, что священник пытался внушить нам тогда религиозное чувство. Это было больше похоже на военную, а не религиозную агитацию и напоминало строки из поэмы Теннисона "Атака легкой бригады":

Бригада, вперед! Разве дрогнут ряды? Солдаты еще не видят беды, Что этот приказ повлечет. Не их это дело возражать, Не их это дело рассуждать, Их дело сражаться и умирать. В Смерти долину скачут все шестьсот*.

'' Перевод B.C. Вахрушева. (Прим. ред.)

 

(Чтение лордом Теннисоном этого стихотворения представ­ляет одну из самых первых, трескучих записей человеческого голоса, и когда слушаешь ее, кажется, что глухой голос декла­матора доносится из уходящего в прошлое длинного, темного туннеля, так что мурашки по спине бегут.) С точки зрения высшего командования было бы нелепо разрешать каждому отдельному солдату обсуждать целесообразность выполнения того или иного приказа. Нация, позволяющая рядовым подоб­ную роскошь, скорее всего, проигрывала бы войны. Для нации беспрекословное подчинение солдат, даже несмотря на отдель­ные индивидуальные трагедии, является выигрышной моде­лью. Солдат муштруют до тех пор, пока они не станут похожи на автоматы или компьютеры.

Компьютеры выполняют команды пользователя. Они бес­прекословно следуют введенным на языке программирования инструкциям. В результате получаются текстовые документы, бухгалтерские расчеты. Однако побочным продуктом такого бездумного подчинения является способность с той же легко­стью выполнять вредные команды. Компьютеры не в состоя­нии отличить полезные команды от вредных. Подобно солда­там, они просто повинуются. Польза компьютеров во многом определяется таким нерассуждающим повиновением, но оно же — причина их неизбежной уязвимости к компьютерным вирусам и "червям". Машина послушается вредоносную про­грамму, приказывающую: "Скопируй меня и разошли по всем электронным адресам, какие есть на жестком диске", и полу­чившие ее другие компьютеры поведут себя таким же образом, распространяя вирус в геометрической прогрессии. Спроек­тировать одновременно послушный хозяину и невосприим­чивый к вирусам компьютер очень сложно, если вообще воз­можно.

Если я достаточно связно излагаю свою мысль, вы, должно быть, уже догадались, к чему клонится аргумент о мозге ребенка и религии. Естественный отбор благоприятствовал

 

выживанию детей, мозг которых предрасположен доверять мнению родителей и старейшин племени. Такое доверчивое послушание помогает уцелеть; оно аналогично ориентации мотыльков по свету небесных тел. Однако обратной сторо­ной доверчивого послушания является бездумное легковерие. Неизбежный побочный продукт — уязвимость к заражению вирусами мышления. В мозге ребенка по понятным, связанным с дарвиновским выживанием причинам заложена программа послушания родителям и другим взрослым, которых родители велели слушаться. Автоматическим следствием этого является неспособность отличить хороший совет от плохого. Ребенок не в состоянии понять, что "не купайся в кишащей крокодилами Лимпопо" — это разумное предостережение, а "в полнолуние нужно принести в жертву богам козу, иначе будет засуха" — в лучшем случае трата времени и коз. Для него оба высказыва­ния звучат одинаково веско. Оба поступают от авторитетного источника и произносятся серьезным, вызывающим уважение и доверие тоном. То же относится к суждениям об устройстве мира, Вселенной, о морали и человеческой природе. И скорее всего, достигнув зрелости, этот ребенок перескажет не менее серьезным тоном все услышанное — мудрость вперемешку с глупостью — собственным детям.

Исходя из этой модели, следует ожидать, что в различных регионах мира, наряду с полезными крупицами народной мудрости, такими как полезность удобрения полей навозом, из поколения в поколение не менее истово будет передаваться вера во всевозможные произвольные, не имеющие факти­ческого основания убеждения. Следует также ожидать, что суеверия и другие не подкрепленные фактами предрассудки будут с течением времени эволюционировать, меняться либо в силу случайного распространения вариантов (дрейфа), либо за счет механизмов, аналогичных дарвиновскому отбору. В результате в разных группах людей в конце концов разовьются местные варианты верований, значительно отли-

 

чающиеся от общего первоисточника. В условиях географи­ческого разделения по прошествии определенного времени из одного исходного языка образуются новые (мы еще вер­немся к этому). То же самое, судя по всему, происходит и с передающимися из поколения в поколение произвольными домыслами и не имеющими фактической основы веровани­ями, распространению которых, возможно, немало помогает та полезная для выживания легкость, с которой детский ум поддается программированию.

Религиозным лидерам хорошо известна податливость детского мышления и важность внушения доктрин в раннем возрасте. "Дайте нам ребенка в первые семь лет жизни, и мы сделаем из него человека", — хвастливо заявляли иезуиты. Точное и довольно зловещее, несмотря на банальность, заме­чание. Основатель более современного печально известного движения "В фокусе — семья" Джеймс Добсон также разде­ляет это мнение: "Управляя мышлением и жизненным опы­том молодых людей — тем, что они видят, слышат, над чем размышляют, во что верят, — мы определяем будущее разви­тие нации"79.

Если помните, я сказал, что моя собственная гипотеза о полезной доверчивости детского ума — это лишь один из возможных примеров того, как полезные для выживания свой­ства могли породить побочный эффект в виде религии — так же, как использование мотыльками небесного компаса подтал­кивает их к самосожжению в пламени свечи. Этолог Роберт Хайнд в книге "Почему боги упорствуют", антрополог Паскаль Бойер в работе "Объяснение религии" и Скотт Атран в книге "Веруем в богов" независимо друг от друга выдвинули идею религии как побочного продукта нормальных психоло­гических характеристик — лучше сказать, побочных продуктов,

* Увидев на бампере машины в Колорадо наклейку "Б фокусе — семья, но, чур, не моя", я посмеялся, хотя, наверное, слишком рано. Возможно, некоторых детей нужно защищать от насильственной индоктринации родителями (см. главу 9).

 

потому что важно, особенно для антропологов, подчеркнуть не только общие черты мировых религий, но и их разнообра­зие. Открытые антропологами факты кажутся нам странными только потому, что они для нас внове. Все религиозные веро­вания кажутся странными тем, кто не знаком с ними с детства. Бойер изучал камерунское племя фанг, члены которого верят, что

...у ведьм есть дополнительный внутренний орган, похожий на животное, который по ночам летает и портит урожай соседям или отравляет их кровь. Считается также, что ведьмы иногда собираются на огромные пиры, где они пожирают своих жертв и замышляют новые козни. Многие могут подтвердить, что зна­комые их знакомых видели ночью летящую над деревней ведьму на банановом листе, мечущую в ничего не подозревающих жертв волшебные дротики.

Дальше Бойер пересказывает случай из личной жизни:

Однажды, когда я рассказывал об этих и других странностях за обедом в кембриджском колледже, один из гостей, известный кембриджский теолог, повернулся ко мне и заявил: "Думаю, что антропология именно поэтому такой интересный и сложный предмет. Вам приходится находить объяснения тому, как люди могут верить подобным нелепицам". Я дара речи лишился, а когда достаточно пришел в себя, чтобы дать подходящий ответ про котлы и горшки, разговор уже перешел на другое.

Если кембриджский теолог — христианин стандартного толка, то сам он, по всей видимости, верит в ту или иную комбина­цию следующих утверждений:

■ В праотеческие времена девственница родила сына без вме­шательства мужчины.

 



  • Этот сын, не имевший биологического отца, навестил

    усопшего друга по имени Лазарь, от которого уже исходил

    трупный запах, и тот незамедлительно ожил.




  • Этот же не имеющий отца человек вернулся к жизни через

    три дня после собственной смерти и погребения.




  • Через сорок дней этот человек взошел на вершину горы,

    и его тело вознеслось в небо.




  • Если беззвучно прокручивать мысли в собственной голове,

    то не имеющий отца человек и его "отец" (который одно­

    временно является им самим) услышит их и, возможно,

    как-то отреагирует. Он в состоянии одновременно про­

    слушивать мысли всех людей, живущих на свете.




  • Когда вы делаете что-либо плохое или хорошее, не имею­

    щий отца человек это видит, даже если это больше никому

    не известно. Вы получите соответствующее наказание

    или поощрение; возможно, это произойдет после вашей

    смерти.




  • Девственница мать человека, не имеющего отца, никогда

    не умирала; ее тело вознеслось на небо.




  • Хлеб и вино, получившие благословение священника

    (который должен иметь мужские половые органы), "стано­

    вятся" телом и кровью не имеющего отца человека.



Какие выводы сделал бы непредвзятый антрополог, при­ехавший в экспедицию в Кембридж для изучения верований местного населения?

 

Психологическая предрасположенность к религии

 

ИДЕЯ О ПСИХОЛОГИЧЕСКИХ ПОБОЧНЫХ ПРО-дуктах естественным образом вытекает из исследований в важной, быстро развиваю­щейся области науки — эволюционной пси­хологии80. По мнению эволюционных психо­логов, подобно тому как глаз представляет собой появившийся в результате эволюции орган для видения, а крыло — орган для полета, мозг — это совокупность органов (участков, "моду­лей") для обработки важной для организма специфической информации. Один участок мозга занимается информацией о родстве, другой — отношениями "ты мне — я тебе" (так называемыми реципрокными отношениями), третий участок отвечает за сопереживание и так далее. Религию можно рас­сматривать как результат сбоев в работе нескольких из этих модулей, например участка для формирования теорий о разуме других людей; участка для образования коалиций и участка для предпочтения одноплеменников чужакам. Любая из этих мен­тальных функций может выступать в роли человеческого ана­лога ночного ориентирования мотыльков по звездам и точно так же может дать сбой, как и уже рассмотренная нами довер­чивость детского ума. Еще один сторонник идеи о том, что религия является побочным продуктом полезных психических свойств, — психолог Пол Блум — заметил, что у детей име­ется природная склонность к дуализму. По его мнению, люди, а особенно дети — прирожденные, дуалисты, и религия явля­ется побочным результатом этого инстинктивного дуализма.

 

Дуалист полагает, что между материей и сознанием суще­ствует коренное различие. Монист, напротив, считает созна­ние порождением материи (мозговых тканей или, возможно, компьютера), не способным существовать отдельно от нее. Дуалисту представляется, что сознание — это своего рода бес­плотный дух, обитающий в теле и теоретически способный покинуть его и переместиться в другое обиталище. Дуалисты с готовностью объясняют душевные заболевания "вселением нечистой силы", то есть тем, что в теле больного временно обо­сновались злые духи, которых нужно "изгнать". При малей­шей возможности дуалисты персонифицируют неодушевлен­ные физические объекты и обнаруживают духов и демонов в водопадах и плывущих облаках.

Написанный в 1882 году роман Ф. Анстея "Шиворот-навыворот" не вызвал бы удивления у дуалиста, но, строго говоря, непонятен такому, как я, монисту до мозга костей. Г-н Балтитьюд и его сын обнаруживают, что таинственным обра­зом поменялись телами. Отец, к величайшей радости сына, должен теперь ходить в обличье мальчика в школу, а сын, в теле взрослого, чуть не доводит неумелым руководством отцовскую фирму до разорения. Аналогичный замысел находим у П. Г. Вуд-хауза в повести "Веселящий газ", где граф Хавершот и девочка-актриса, одновременно усыпленные в соседних креслах зубного врача, просыпаются, обменявшись телами. Опять же сюжет имеет смысл только для дуалистов. Лорд Хавершот должен, судя по всему, обладать какой-то не относящейся к его телу сущно­стью, иначе как бы он мог оказаться в теле девочки-актрисы?

Подобно большинству ученых, я не дуалист, что, однако, не мешает мне любить и "Шиворот-навыворот", и "Веселя­щий газ". Пол Блум объяснил бы это тем, что, несмотря на сознательную приверженность научному монизму, я тем не менее — продукт человеческой эволюции и на инстинктив­ном уровне остался дуалистом. Идея о существовании где-то вне досягаемости людских чувств "меня", способного, по край-

 

ней мере в художественной литературе, перемещаться в чужую голову, очень глубоко коренится в нашем сознании и не исче­зает полностью даже в случае интеллектуальной привержен­ности монизму. Блум подтверждает это экспериментальными данными, которые показывают, что дети, особенно малыши, гораздо более склонны к дуализму, чем взрослые. Из этого можно заключить, что склонность к дуализму встроена в чело­веческий мозг, что, по мнению Блума, создает естественную предрасположенность к восприятию религиозных идей.

Блум также выдвигает гипотезу о природной предрасполо­женности людей к креационизму. Естественный отбор трудно понять на интуитивном уровне. Как указала в своей статье "Дети — "интуитивные теисты"?" Дебора Келеман81, малыши склонны всему приписывать цель. Облака нужны "для дождя". Острые обломки скал — "чтобы звери могли потереться об них, если у них зачешется шкурка". Приписывание всему целе­сообразности называется телеологией. Дети — прирожденные телеологи и могут остаться таковыми до конца своих дней.

В определенных условиях врожденный дуализм и врожден­ная телеология склоняют разум к религии, подобно тому как беспрекословное подчинение мотылька небесному компасу склоняет его к непреднамеренному "самоубийству". Свой­ственный нам дуализм помогает поверить в "душу", обитающую в теле, но не являющуюся его составной частью. После этого не так уж и трудно представить себе перемещение такого бесплот­ного духа в другую обитель после смерти телесной оболочки. Также будет легко вообразить существование божественной воли, которая является не свойством сложно организованной материи, а "чистым" нематериальным духом. Детская телеоло­гия с еще большей очевидностью подталкивает нас к религии. Если у всего есть цель, то кто ее установил? Бог, конечно.

Польза светового компаса для мотылька очевидна, но в чем выгода этих двух психологических особенностей? Почему естественный отбор благоприятствовал дуализму и телеоло-

 

гии в сознании наших прародителей и их потомков? Пока мы только отметили природную склонность людей к дуа­лизму и телеологии, но не выяснили, в чем состоит эволюци­онное преимущество этих свойств психики. Для выживания в нашем мире очень важно уметь предсказывать поведение окружающих объектов, и можно предположить, что естествен­ный отбор совершенствовал наш мозг для быстрого и эффек­тивного выполнения подобной работы. Могут ли дуализм и телеология как-то помочь в этом? Чтобы лучше разобраться в данной гипотезе, воспользуемся предложенным философом Дэниелом Деннетом понятием "целевой, или интенциональ-ный, уровень".

Деннет выделил три уровня, или позиции, на которых рабо­тает наше мышление при попытке понять и, следовательно, предсказать поведение животных, механизмов или соплемен­ников: "физический", "проектный" и "целевой"82. Физический уровень, в принципе, всегда работает безотказно, потому что все окружающее подчиняется законам физики. Но предска­зание поведения объекта на основе анализа его физических свойств может оказаться слишком долгим делом. К тому вре­мени, как будут рассчитаны все взаимодействия движущихся частей сложного объекта, предсказание его поведения, скорее всего, нам уже не понадобится. Для спроектированных объ­ектов вроде стиральной машины экономичнее сразу работать на проектном уровне. Не вдаваясь в физические детали, мы можем предсказать поведение объекта на основе его устрой­ства. Говоря словами Деннета,

...почти каждый может, бросив беглый взгляд на будильник, предсказать, когда он зазвенит. Нам не важно и не обязательно знать, работает ли он на пружине, батарейках или заряжается от солнца, имеет ли внутри медные шестеренки или кремниевую микросхему, мы просто делаем допущение, что он сконструиро­ван так, чтобы зазвенеть в установленное на циферблате время.

 

Живые организмы никто не проектировал, но благодаря дей­ствию естественного отбора относительно них тоже можно делать прогнозы на проектном уровне. Допустив, что сердце "сделано" для перекачки крови, мы быстрее разберемся в его работе. На основе предположения о том, что яркая окраска цве­тов "спроектирована" для привлечения пчел, Карл фон Фриш открыл цветовое видение последних (хотя до этого считалось, что пчелы не различают цвета). Я поставил в предыдущем пред­ложении кавычки, чтобы не дать повода какому-нибудь нечи­стому на руку креационисту зачислить великого австрийского зоолога в свой лагерь. Думаю, не нужно пояснять, что, исполь­зуя в работе проектный уровень, он без труда мог перевести его в эволюционные термины.

Целевой, или интенциональный, уровень (уровень намере­ний), по сравнению с проектным является еще более эффектив­ным упрощением задачи. Предполагается, что объект не только спроектирован с определенной целью, но еще и содержит в себе некое активное начало, направляющее его действия к опреде­ленной цели. При виде тигра лучше не задумываться надолго о его возможном поведении. Неважно, как взаимодействуют на физическом уровне его молекулы, неважно, как сконструиро­ваны его лапы, когти и зубы. Эта кошечка собирается вами поо­бедать, и для выполнения своего намерения она самым ловким и эффективным образом использует и лапы, и когти, и зубы. Самым быстрым способом предсказания ее поведения будет, забыв о физическом и проектном уровне, сразу перепрыгнуть на целевой. Заметим, что, подобно тому как проектный уровень можно использовать для спроектированных и для неспроекти-рованных вещей, целевой уровень также можно применять как для имеющих сознательные цели объектов, так и для объектов, сознательных целей не имеющих.

Кажется весьма правдоподобным, что работа на целевом уровне — это ценный для выживания механизм работы мозга, позволяющий ускорить принятие решений в случае опасности

или в сложных социальных ситуациях. Необходимость дуализма для работы на целевом уровне может показаться менее очевид­ной. Не вдаваясь здесь глубоко в данный вопрос, замечу лишь, что возможно существование определенной разновидности "теории разума", основанной на дуализме, которая задейству-ется при принятии решений на целевом уровне — особенно в сложных социальных ситуациях и, в еще большей степени, при проявлениях интенциональности высших порядков.

Деннет говорит об интенциональности третьего порядка (мужчина считал, что женщина знает, что его к ней влечет), четвертого порядка (женщина поняла, что мужчина считает, что женщина знает, что его к ней влечет) и даже пятого порядка (шаман угадал, что женщина поняла, что мужчина считает, что женщина знает, что его к ней влечет). Интенциональность более высокого порядка встречается, думаю, только в худо­жественной литературе, например в следующем пародийном отрывке из юмористической повести Майкла Фрейна "Оло­вянные солдатики":

С одного взгляда на Нунополоса Рик проникся почти полной уве­ренностью, что Анна изо всех сил презирает Фиддингчайлда за то, что тот не способен понять его, Нунополоса, побудительных мотивов. Анна знала, что Нунополос догадывается об ее отно­шении к Фиддингчайлду, и знала, что Нина знает, что она знает о догадках Нунополоса...

То, что мы находим такие изощренные догадки об умозаключе­ниях другого человека смешными, вероятно, может помочь нам обнаружить некие важные, сформировавшиеся путем естествен­ного отбора особенности работы нашего мозга в реальном мире. В случае интенциональности высоких порядков целевой уровень, подобно проектному, позволяет ускорить предсказание поведения окружающих, а это, в свою очередь, помогает выжить. Поэтому естественный отбор благоприятствовал использо-

 

ванию мозгом предсказаний на целевом уровне для ускорения работы. Таким образом, мы просто-напросто запрограммиро­ваны приписывать намерения объектам, от чьего поведения зависит наше существование. У того же Пола Блума мы находим экспериментальное подтверждение повышенной предрасполо­женности детей размышлять на целевом уровне. Когда малыши видят, что один объект движется следом за другим (например, на экране компьютера), они заключают, что перед ними — наме­ренное преследование одним целеустремленным агентом дру­гого, и изумляются, обнаружив, что мнимый преследователь вдруг сворачивает в сторону, отказавшись от погони.

Проектный и целевой уровни -— это полезные механизмы сознания, позволяющие ускорить предсказание поведения важ­ных для выживания объектов, таких как хищники или потенци­альные партнеры. Но, подобно другим полезным приспособле­ниям, эти механизмы могут дать осечку. Дети и примитивные народы приписывают целенаправленное поведение погоде, волнам, течениям, падающим камням. Да и все мы частенько рассуждаем подобным образом о машинах, особенно когда они нас подводят. Многие с улыбкой вспоминают эпизод комедии, когда машина Бейзила Нетак, главного героя и хозяина ресто­рана, сломалась во время важнейшей операции по спасению "Обеда гурманов". Честно предупредив ее, что считает до трех, он вылез наружу и, схватив палку, отлупил упрямицу до полу­смерти. Думаю, каждый когда-то вел себя подобным образом, разъярившись если не на машину, то на компьютер. Джастин Баррет придумал для этой ментальной функции термин "сверх­активное устройство для обнаружения целеустремленных аген­тов" ("hyperactive agent detection device" — HADD). Мы сверх­активно занимаемся поисками целенаправленности и чьей-то воли там, где ее нет, и подозреваем злой или благой умысел в равнодушии природы. Порой и я ловлю себя на яростной ненависти к какому-нибудь безобидному куску металла, напри­мер соскочившей велосипедной цепи. А в недавно опублико-

 

ванной статье говорилось об одном посетителе кембриджского музея Фицвильяма, который, наступив на развязавшийся шну­рок, скатился по лестнице и разбил три бесценные вазы дина­стии Цин: "Он приземлился прямо на разлетевшиеся вдребезги вазы, и, оглушенный, по-прежнему сидел среди них, когда при­бежали служители. Немая сцена, все в шоке, и лишь посети­тель, указывая на шнурок, продолжал повторять: "Это он все устроил, это он виноват"83.

Объяснения религии как побочного продукта также пред­лагают Хайнд, Шермер, Бойер, Атран, Блум, Деннет, Келеман и другие. Деннет упоминает одну особенно интересную гипо­тезу о том, что религия может оказаться побочным продуктом некоего иррационального механизма, свойственного мозгу, — нашей способности влюбляться, имеющей, очевидно, генети­ческие преимущества.

В книге "Почему мы любим" антрополог Хелен Фишер пре­красно описала безумства романтической любви и излишества ее проявлений по сравнению с тем, что может считаться абсо­лютно необходимым. Подумайте сами. С точки зрения нор­мального человека весьма невероятно, что одна-единственная из всех знакомых мужчине женщин окажется в сотни раз более достойной любви, чем ее ближайшая конкурентка, однако, влюбившись, мужчина начинает утверждать именно это. По сравнению со свойственной нам, как правило, моногамной преданностью "многолюбие" того или иного рода выглядело бы более рациональным ("многолюбие" — это убежденность в том, что человек может одновременно любить несколько лиц противоположного пола, подобно тому как он может одновре­менно любить несколько вин, композиторов, книг или видов спорта). Мы не находим ничего странного в любви к двум родителям, нескольким детям, братьям и сестрам, учителям, друзьям, домашним животным. Но если принять во внимание вышеизложенное, не начинает ли казаться странной ожидае­мая от супружеской любви абсолютная преданность одному

 

партнеру? И тем не менее мы ожидаем и всеми силами доби­ваемся именно этого. В чем здесь причина?

Хелен Фишер и другие исследователи показали, что мозг влюбленного человека находится в уникальном состоянии — это выражается в появлении специфичных и характерных именно для данного состояния нейроактивных химических веществ (по существу природных наркотиков). Эволюционные психологи согласны с тем, что такое иррациональное смятение чувств, вероятно, является механизмом, обеспечивающим достаточно продолжительную для успешного совместного выращивания детей преданность одному партнеру. Несомненно, что с эволю­ционной точки зрения выбрать удачного партнера очень важно по целому ряду причин. Но после того как выбор — даже неу­дачный — сделан и ребенок зачат, более важно держаться вместе, чтобы пройти сквозь огонь, воду и медные трубы, по крайней мере до тех пор, пока ребенок не станет на ноги.

Не может ли иррациональное религиозное чувство ока­заться побочным продуктом иррациональных механизмов, которые естественный отбор встроил в наш мозг для того, чтобы мы могли влюбляться? Религиозная вера, безусловно, имеет определенное сходство с влюбленностью (и оба эти состояния по многим признакам сходны с наркотическим "кайфом"'1). Несмотря на то что, по словам нейропсихолога Джона Смай-тиса, два эти вида мании активизируют разные участки мозга, между ними наблюдается определенное сходство:

Одним из многочисленных проявлений религиозной веры является сильнейшая любовь, направленная на сверхъестественное существо, то есть бога, а также преклонение перед связанными с этим су­ществом объектами. Человеческая жизнь во многом определяется

* См. мое разоблачение опасного наркотика "ГельЯрий": D AW к IN s R. GerinOil. Free Inquiry, 24, i, 2003. P 9—11. ("Гель Ярий" — вымышленный Докинзом нарко­тик; его название представляет собой анаграмму английского слова "религия". — Прим. ред.)

 

эгоистичным поведением генов и механизмом подкрепления. Рели­гия широко использует механизм положительного подкрепления: состояние тепла и комфорта, порождаемое чувством защищен­ности и любви в опасном мире, потеря страха смерти, надежда на помощь свыше в ответ на молитву и т. п. Подобным же образом романтическая любовь к другому человеку (обычно противополож­ного пола) вызывает сосредоточение чувств на этом индивидууме и служит источником подкрепления. Эти чувства пробуждаются также связанными с любимым человеком объектами: письмами, фотографиями и даже, в прошлом веке, его локонами. Чувство влюбленности сопровождается многими физиологическими прояв­лениями, например вздохами, способными загасить пожар9*.

Я уже сравнивал в 1993 году влюбленность и религию, отметив, что поведение пораженного религией индивидуума "часто поразительно напоминает поведение, свойственное влюблен­ным. Влюбленность способна задействовать очень мощные механизмы разума, и неудивительно, что появились вирусы, паразитирующие на этих механизмах (под "вирусом" в дан­ном контексте я имел в виду религию: моя статья называлась "Вирусы сознания")". Откровенно оргазмическое видение свя­той Тересы Авильской слишком хорошо известно, чтобы пере­сказывать его еще раз. Философ Энтони Кенни более серьезно и без явной сексуальной символики трогательно описывает наслаждения, ожидающие сумевшего поверить в таинство пре­существления. Рассказав о своем рукоположении, после чего, став католическим священником, он мог служить мессу, Кенни с живостью вспоминает

... восторг первых месяцев после получения благодати читатьмессу. Будучи по природе сутра ленивым и сонным, я раным-ранешенько выскакивал тогда из постели, переполненный бодростью и вос­торгом при мысли об исключительном деянии, совершить кото­рое дарует мне судьба...

 

Более всего меня очаровывал момент прикосновения к телу Хри­стову, близость священника к Иисусу. После освящения я, как влюбленный в глаза невесте, зачарованно смотрел на облатку... Эти первые дни пребывания в сане запомнились мне абсолют­ным, трепетным счастьем; это было что-то драгоценное, но недолговечно-хрупкое, как романтическая любовь, которой суж­дено умереть в буднях неудачного брака.

Эквивалентом использования мотыльком небесного компаса в данном случае является на первый взгляд иррациональная, но на самом деле полезная способность влюбляться не более чем в одного индивидуума противоположного пола. Досадная ошибка — эквивалент сгорания на свечке — пылкая страсть к Яхве (или Деве Марии, или облатке, или Аллаху) и соверше­ние диктуемых этой страстью поступков.

В книге "Шесть невероятных дел с утра пораньше" био­лог Льюис Волперт делает предположение, которое можно рассматривать как обобщение идеи конструктивной ирра­циональности. По его мысли, иррационально сильное убеж­дение охраняет от нерешительности, свойственной рассудку: "Если бы полезные для выживания знания и представления не сохранялись твердой рукой, это было бы невыгодно на ранних этапах эволюции человека. Например, во время охоты или изготовления орудий труда постоянные колебания и пере­мена решений были бы крайне вредны". Из аргумента Вол-перта следует, что, по крайней мере в некоторых ситуациях, более выгодно продолжать придерживаться иррациональных убеждений, даже если новые данные или обстоятельства дают повод их пересмотреть. Влюбленность можно рассматривать как частный случай "конструктивной иррациональности", которая, в свою очередь, представляет собой еще один пример полезного свойства психики, способного породить в качестве побочного продукта иррациональное религиозное поведе­ние.

 

В книге "Социальная эволюция" Роберт Трайверс развил предложенную им в 1976 году эволюционную теорию самооб­мана. Самообман — это

...укрывание правды от себя, чтобы лучше скрыть ее от других. Среди представителей нашего вида известно, что бегающие глаза, потные ладони и хриплый голос могут быть признаками стресса, испытываемого человеком, сознательно говорящим неправду. Если обманщику удастся скрыть обман от себя самого, он сможет скрыть эти признаки от наблюдателя и продолжать лгать без выдающей ложь нервозности.

Антрополог Лионел Тайгер делает аналогичное замечание в книге "Оптимизм: биология надежды". В разделе о "защит­ной блокировке восприятия" находим связь с обсуждавшейся выше конструктивной иррациональностью:

У человеческого сознания есть тенденция принимать желаемое за действительное. Люди в буквальном смысле слова не замечают неприятные им факты, но с готовностью видят все позитив­ное. Например, слова, вызывающие тревогу либо в связи с личным прошлым человека, либо в силу специальной организации экспери­мента, испытуемым удается прочесть только при более яркой подсветке.

Связь веры в желаемое с религиозным мышлением не требует пояснения.

Теория о том, что религия является случайным побочным продуктом — досадным проявлением чего-то полезного, пред­ставляется мне наиболее убедительной. Разные варианты этой теории различаются в деталях, и подробности могут быть сложными и спорными. Для простоты изложения я буду в даль­нейшем в качестве примера теории "религии как побочного продукта" использовать свою идею "доверчивого ребенка".

 

Некоторым читателям теория о том, что, в силу определенных причин, сознание ребенка оказывается уязвимым для "вирусов мозга", может показаться недостаточно обоснованной. Даже если сознание уязвимо, почему оно пасует именно перед этим вирусом, а не другим? Возможно, некоторые "вирусы" осо­бенно удачно приспособлены для "заражения" восприимчи­вого сознания? Почему "заражение" проявляется в виде рели­гии, а не в виде... в виде чего? Суть моей мысли в том, что неважно, какой чепухой заразится детское сознание. Но, раз заразившись, ребенок вырастет и заразит этой чепухой, что бы она собой ни представляла, следующее поколение.

В антропологических работах, подобных "Золотой ветви" Фрейзера, можно найти описание поразительно разнообраз­ных иррациональных верований. Однажды укоренившись в какой-нибудь культуре, они затем распространяются, эволю­ционируют и порождают новые вариации посредством про­цессов, напоминающих биологическую эволюцию. Фрейзеру тем не менее удалось выделить ряд общих принципов, напри­мер "гомеопатическую магию", то есть символическое исполь­зование в заклинаниях и заговорах характеристик объекта, на который направлено колдовство. Печальным примером явля­ется безосновательная вера в способность толченого носоро­жьего рога увеличивать сексуальную потенцию. Происхож­дение этой легенды нетрудно обнаружить в определенном сходстве рога с возбужденным пенисом. Факт повсеместного распространения "гомеопатической магии" заставляет пред­положить, что чепуха, заражающая восприимчивое сознание, не является совершенно произвольной, первой попавшейся чепухой.

По аналогии с биологическими процессами возникает соблазн разобраться, не имеем ли мы дело с механизмом, похожим на естественный отбор? Не может ли оказаться, что, в силу изначальной привлекательности, ценности или совме­стимости с существующими психическими характеристиками,

 

одни идеи распространяются лучше других? Не может ли это объяснить природу и свойства существующих в настоящее время религий, подобно тому как естественный отбор позво­ляет объяснить природу живых организмов? Добавлю, что под "ценностью" здесь подразумевается только способность к выживанию и распространению, а не положительная оценка феномена, не что-то, чем можно по-человечески гордиться.

Даже в рамках эволюционной теории естественный отбор не является единственной возможной силой, направляющей изменения. Биологам известно, что в популяции может полу­чить распространение не только "полезный", но и просто "удач­ливый" ген. Этот процесс называется дрейфом генов. О его значимости по сравнению с естественным отбором долго шли споры. Но в настоящее время он получил широкое признание в виде так называемой нейтральной теории молекулярной эво­люции. Если в результате мутации возник новый вариант гена, функционально не отличимый от старого, то различие между ними — нейтрально, и естественный отбор будет не в состоя­нии отдать предпочтение тому или другому. Тем не менее из-за процесса, называемого в статистике ошибкой выборки в ряду поколений, новая форма гена может со временем вытеснить первоначальную из генофонда популяции. В результате про­изойдет вполне реальное эволюционное изменение на моле­кулярном уровне (даже если на уровне целых организмов это изменение никак не проявляется). Это изменение нейтрально, потому что никак не влияет на шансы выживания организма.

Найти эквивалент генетического дрейфа в культурной эво­люции — заманчивая перспектива, о которой нельзя умолчать, обсуждая эволюцию религии. Эволюция языков идет похожим квазибиологическим образом, ее блуждающее направление напоминает дрейф генов. Медленные, протекающие столетия­ми, аналогичные генетическим культурные процессы в конце концов приводят к расхождению языков, имеющих общего предка, до уровня взаимного непонимания их носителями

 

друг друга. Возможно, естественный отбор также играет опре­деленную роль в эволюции языка, однако свидетельств в пользу этого немного. Ниже я расскажу, как эту гипотезу пытались использовать для объяснения крупных языковых изменений, таких как Великий сдвиг гласных, случившийся в английском языке с xv no xviii век. Однако для объяснения большей части наблюдаемых фактов такая "функциональная" гипотеза вовсе не обязательна. Вполне возможно, что нормальное развитие языка представляет собой культурный эквивалент случайного дрейфа генов. В различных уголках Европы дрейф латинского языка привел к появлению испанского, португальского, ита­льянского, французского, ретороманского, а также разноо­бразных диалектов этих языков. Но, честно говоря, не удается заметить в таких эволюционных изменениях проявление гео­графически обусловленных преимуществ или отбора "полез­ных для выживания" признаков.

Полагаю, что эволюция религий, как и языков, проис­ходит со значительной долей случайности, что отправные точки — весьма произвольны и это приводит впоследствии к наблюдаемому нами изумительному — а порой опасному — разнообразию. В то же время не исключено, что какое-то про­явление естественного отбора, а также известная общность человеческой психики обуславливают присутствие в разно­образных религиях сходных существенных черт. Многие рели­гии, например, содержат объективно невероятные, но субъ­ективно желанные доктрины о сохранении нашей духовной сущности после физической смерти. Идея бессмертия живет и ширится благодаря своей привлекательности. А привлека­тельность работает благодаря почти повсеместной тенденции человеческого сознания верить в то, чего хочется ("Отцом той мысли было желание твое", как сказал сыну король у Шекспира в "Генрихе iv", часть п*).

* Шутка здесь не моя, она позаимствована из книги "Год юбб и прочее".

 

Не вызывает сомнения, что многие атрибуты религии способствуют ее выживанию, равно как и выживанию самих этих атрибутов, в водовороте человеческой культуры. Нужно, однако, разобраться, вызвана ли эта их приспособленность "разумным замыслом" или естественным отбором. Ответ, ско­рее всего, лежит посередине. Что касается "замысла", рели­гиозные лидеры, безусловно, в состоянии придумать уловки, способствующие выживанию веры. Мартин Лютер хорошо сознавал, что наиглавнейшим врагом религии служит разум, и неустанно предостерегал о его опасности: "В лице разума религия имеет самого страшного врага; он никогда не помо­гает нам в духовных вопросах, но гораздо чаще борется с боже­ственным Словом, обращая презрительный взгляд на все исхо­дящее от Создателя"8'. И далее: "Желающий стать настоящим христианином должен вырвать глаза у разума". И еще: "Всем христианам нужно уничтожить в себе разум". Лютера не затруднило бы разумно разработать неразумные, необходимые для выживания аспекты веры. Но это еще не означает, что он или кто-то другой действительно это сделали. Данные аспекты вполне могли развиться в результате (негенетического) есте­ственного отбора, где Лютеру вместо творца отводилась бы роль внимательного оценщика эффективности его работы.

Несмотря на вероятное участие обычного дарвиновского генетического отбора в формировании психологической пред­расположенности сознания к созданию религии как побочного продукта, маловероятно, что генетический отбор играл зна­чительную роль в оформлении конкретных деталей религии. Выше уже говорилось, что при попытке применения теории отбора для объяснения этих деталей необходимо оперировать не генами, а их культурными эквивалентами. Не окажется ли, что религии сделаны из такого материала, как мемы?

 

Осторожно, не наступи на мои мемы

В вопросах религии правда это та точка зрения,

которой удалось выжить.

Оскар Уайльд

ПОЗВОЛЬТЕ НАЧАТЬ ЭТУ ГЛАВУ С НАПОМИНА­НИЯ о том, что естественный отбор терпеть не может попусту транжирить ресурсы, и потому любое универсальное для вида свойство — как, например, религия — должно обеспечи­вать какое-либо преимущество, иначе оно бы давно исчезло. Однако, еще раз заметим, это преимущество вовсе не обяза­тельно должно способствовать выживанию или размножению того самого индивида, у которого наблюдается данное свой­ство. Как мы уже видели, распространенность простуды среди представителей нашего вида убедительно объясняется выго­дой, получаемой генами вируса этой противной болезни. Но получателями выгоды не обязательно должны быть гены, сго­дится любой репликатор. Гены — это лишь самые известные образчики репликаторов. В качестве других кандидатов можно назвать компьютерные вирусы и предмет данного раздела — мемы, единицы культурного наследования. Чтобы понять, что такое мемы, сначала нужно получше разобраться в том, как работает естественный отбор.

Если говорить в самых общих чертах, естественному отбору приходится выбирать между альтернативными репликаторами.

* Особенно среди моих сограждан, судя по тому, как они понимают французскую фразу "Voici l'anglais avec son sang-froid habituel" ("А вот идет англичанин со своей обычной мерзкой простудой" вместо "А вот и англичанин со своим неизменным хладнокровием") — это отрывок из книги Ф. С. Пирсона "Ломаный француз­ский". Там можно найти и другие перлы, вроде "coup de grace" — "газонокосилка" вместо "последний удар".

 

Репликатор — это массив закодированной информации, спо­собный создавать свои точные копии, иногда совершая при этом ошибки — "мутации". Далее следует дарвиновская мо­дель. Число репликаторов с хорошими способностями к раз­множению растет за счет уменьшения числа репликаторов с худшими способностями к размножению. В этом вкратце и заключается естественный отбор. Самым известным репли­катором является ген — отрезок ДНК, копируемый бесчислен­ное количество раз, почти всегда с исключительной точностью, от одного поколения к другому. Главный вопрос теории мемов заключается в том, существуют ли единицы-репликаторы куль­турной информации, подобные генам. Я не пытаюсь заявить, что мемы непременно должны быть очень похожи на гены; просто чем выше их сходство, тем лучше будет работать тео­рия мемов. В данном разделе мы попробуем выяснить, будет ли теория мемов работать в частном случае религии.

Происходящие время от времени ошибки копирования (мутации) генов приводят к появлению в генофонде различ­ных версий одного и того же гена — аллелей, о которых можно сказать, что они соревнуются друг с другом. Соревнуются за что? За особый, предназначенный для данного гена (набора аллелей) участок хромосомы, или локус. Как идет соревнова­ние? Молекулы не вступают в прямое единоборство, оно про­является опосредованно. Посредниками являются "феноти-пические признаки" — скажем, длина ног или цвет шерсти: проявления гена в анатомии, физиологии, биохимии или поведении. Как правило, судьба гена зависит от тех организ­мов, в которых он последовательно обитает. Способствуя успеху этих организмов, ген повышает собственные шансы на выживание в генофонде. Увеличение или уменьшение частоты встречаемости гена в генофонде, происходящее в череде поко­лений, зависит от успеха посредника — фенотипа.

Не окажется ли это верным и для мемов? Одной явно отличающей их от генов особенностью является отсутствие

 

у мемов аналогов хромосом, локусов и аллелей, а также поло­вой рекомбинации. Меметический пул ("мемофонд") гораздо более расплывчат и не так четко организован, как генетический. Однако использование понятия меметического пула, в кото­ром "частота встречаемости" определенных мемов меняется в зависимости от результатов соревнования и взаимодействия с другими мемами, не будет ошибкой.

Возражения против использования концепции мемов воз­никают по разным причинам, но в основном потому, что мемы не во всем аналогичны генам. Например, в настоящее время нам известно, что представляют собой гены (это участки моле­кулы ДНК); по поводу же природы мемов ведутся дискуссии. Ученые пока не могут прийти к соглашению о физической природе мема. Существуют ли мемы только в нашем мозге? Или любую напечатанную или электронную копию, скажем, какого-нибудь четверостишия, также можно считать мемом? И еще: при репликации генов копирование обычно проис­ходит с высочайшей точностью, тогда как репликация мемов, если она имеет место, часто бывает далеко не так точна.

Проблемы мемов преувеличены. Наиболее важным возра­жением является утверждение о том, что точность копирова­ния мемов недостаточна для того, чтобы они могли работать как репликаторы в дарвиновском эволюционном процессе. Считается, что при слишком высокой "скорости мутирования" в каждом поколении мем изменится до неузнаваемости еще до того, как на его частоту в "мемофонде" сможет оказать влия­ние дарвиновский отбор. Но это только кажущаяся проблема. Представьте опытного плотника или доисторического изго­товителя кремниевых ножей, обучающего новичка приемам ремесла. Если ученик будет стараться бездумно повторять каж­дое движение рук мастера, то действительно через несколько поколений передачи от мастера к ученику данный мем изме­нится до неузнаваемости. Но ученик не просто механически повторяет каждое движение рук учителя. Это было бы глупо.

 

Осознав цель, которую пытается достичь мастер, он старается имитировать эту попытку. Скажем, чтобы забить гвоздь по самую шляпку, он ударяет молотком столько раз, сколько для этого нужно, а не обязательно сколько ударил мастер. Через череду "имитирующих поколений", не меняясь, передаются именно такие правила, тогда как детали исполнения могут меняться от случая к случаю и от индивидуума к индивидууму. Петли вязания, веревочные узлы и изготовление рыбацких сетей, способы складывания оригами, полезные плотницкие и гончарные приемы — каждый из этих видов деятельности можно свести к ряду отдельных элементов, способных переда­ваться без изменений через бесчисленное количество имити­рующих поколений. Выполнение элементов может варьиро­вать от одного индивидуума к другому, но сущность действия передается в неизменном виде, и этого вполне достаточно, чтобы аналогия между генами и мемами работала.

В предисловии к книге Сьюзан Блэкмор "Меметическая машина" я привел пример оригами — изготовления из бумаги модели китайской джонки. Это довольно сложная процедура, состоящая из з2 операций складывания бумаги. Конечный результат (сама китайская джонка) — красивая игрушка; то же можно сказать и о трех промежуточных стадиях ее "эмбрио­нального развития" — "катамаране", "коробочке с двумя крышками" и "рамке". Весь процесс действительно напоми­нает складывание и впячивание зародышевых листков в про­цессе формирования бластулы, гаструлы и нейрулы. Скла­дывать китайскую джонку меня научил отец, научившийся этому примерно в том же возрасте в школе-интернате. В его время поветрие изготовления джонок пошло от школьной заведующей; подобно эпидемии кори, оно охватило учени­ков, а затем, как и подобает эпидемии, угасло. Через двадцать шесть лет, когда заведующей уже не было и в помине, в той же школе выпало учиться мне. На этот раз поветрие пошло от меня, и оно опять распространилось, как новая вспышка кори,

 

чтобы затем снова угаснуть. Такое стремительное, похожее на эпидемию распространение усваиваемого навыка показывает высокую эффективность механизма распространения мемов, их высокую "заразность". Не вызывает сомнения, что джонки, которые складывали сверстники моего отца в 1920-х годах, практически не отличались от корабликов, которые мои свер­стники изготавливали в 1950-х.

Данный феномен можно исследовать подробнее при помощи эксперимента, напоминающего игру в "испорчен­ный телефон" (в Англии она называется "китайский шепот"). Выберем 2оо человек, не умеющих делать китайскую джонку, и разделим их на 2О групп по десять человек в каждой. Собе­рем лидеров групп и наглядным путем научим их складывать джонку. Затем попросим каждого выбрать по одному чело­веку из своей группы и опять же наглядным путем обучить его или ее приемам складывания. Каждый представитель "вто­рого поколения" в свою очередь обучит третьего члена своей группы — и так далее до тех пор, пока мы не охватим всех членов каждой группы, до десятого. Соберем получившиеся джонки и для дальнейшего изучения пометим их номером группы и "поколения".

Я еще не проводил такого эксперимента (но хотел бы), однако думаю, что довольно уверенно могу предсказать его результат. Полагаю, что не всем 2О группам удастся передать навык до десятого члена без изменений, хотя многие этого добьются. Скорее всего, в некоторых группах обнаружатся ошибки; возможно, какой-нибудь рассеянный индивидуум забудет важную деталь процедуры, и все последующие члены группы, естественно, уже не смогут ее воспроизвести. Воз­можно, группа 4 дойдет только до стадии "катамарана", не дальше. Возможно, восьмой член 13-й группы сложит "мутант-ный" вариант — что-то среднее между "коробочкой с двумя крышками" и "рамкой", и оставшиеся члены его группы повто­рят эту мутацию.

 

Что касается групп, которым удалось успешно передать навык до десятого поколения, могу предсказать еще следующее. Выстроив джонки по порядку "поколений", мы не обнаружим систематического ухудшения качества с увеличением номера поколения. Но если бы мы проводили эксперимент, анало­гичный во всех отношениях, кроме передаваемого навыка — на сей раз это было бы не оригами, а рисунок джонки, — то налицо оказалось бы явное ухудшение точности результата в ю-м поколении по сравнению с i-м.

В варианте эксперимента с рисунком все рисунки ю-го поколения будут иметь определенное сходство с рисунками 1-го. Но в каждой группе с каждым последующим поколением в разной степени, но неизбежно сходство будет слабеть. В вари­анте оригами, напротив, ошибки будут либо иметься, либо нет — так называемые дискретные мутации. Либо команда не сделает ошибки, и джонка ю-го поколения будет в среднем не лучше и не хуже джонки j-ro или 1-го поколения; либо в одном из поколений произойдет мутация, и все попытки последую­щих поколений окажутся неудачными, в лучшем случае — точ­ным повторением мутации.

В чем заключается основное различие между двумя выше­описанными навыками? Навык оригами состоит из ряда отдельных действий, каждое из которых само по себе несложно. Большую их часть легко описать командами типа "согните края к центру". Какой-то член группы, возможно, выполнит команду неаккуратно, однако следующий за ним участник поймет суть того, что тот пытался сделать. Инструкции ори­гами являются "самоупорядочиваемыми". Именно это свой­ство делает их дискретными. Это аналогично тому, как наме­рение плотника забить гвоздь по шляпку понятно ученику вне зависимости от количества нанесенных мастером ударов. Либо ты выполняешь шаг оригами правильно, либо нет. Навык рисования, с другой стороны, является "аналоговым". Любой может попытаться, но одним удастся скопировать оригинал

 

лучше, другим хуже, и никто не сделает абсолютно точную копию. Точность копирования также зависит от затраченных на работу времени и усилий, а это — постоянно варьирующие переменные. Помимо этого, некоторым членам групп захо­чется не просто скопировать, а слегка подправить и "улучшить" предыдущую модель.

Слова — по крайней мере, когда их понимают, — такие же "самоупорядочиваемые" единицы, как и шаги оригами. В настоящей игре в "испорченный телефон" первому ребенку рассказывают историю или говорят фразу и просят повторить услышанное следующему малышу и так далее. Если длина фразы не превышает семи слов, а язык является родным для всех участников, вероятность передачи в неискаженном виде через ю человек становится довольно высокой. Если же фраза произносится на незнакомом иностранном языке и детям приходится копировать звучание, а не составляющие ее слова, смысл неизбежно теряется. Характер искажений от одного участника к другому аналогичен искажениям при копиро­вании рисунка. Если фраза имеет смысл на родном языке детей и не содержит незнакомых слов, таких как "фенотип" или "аллели", она "выживает". Вместо фонетического копи­рования звуков каждый ребенок распознает каждое слово как смысловую единицу, как элемент конечного множества известных ему слов и при повторении следующему воспро­изводит именно это слово, пусть даже со слегка отличным акцентом. Письменный язык также является "самоупорядо­чиваемым", потому что, как бы ни отличались в деталях наца­рапанные на бумаге каракули, все они сделаны с использова­нием алфавита, ограниченного, в случае английского языка, двадцатью шестью буквами.

Исключительная устойчивость, порой проявляемая мемами благодаря самоупорядочиванию, достаточно убедительно опровергает возражения, наиболее часто выдвигаемые против аналогии мемов и генов. Но в любом случае на данной началь-

 

нои стадии развития первоочередной задачей теории мемов не является выработка всеобщей теории культуры, аналогич­ной генетической теории Уотсона и Крика. Разрабатывая идею мемов, я главным образом хотел оспорить мнение, согласно которому гены — это единственный и уникальный объект, с которым только и может работать дарвиновская эволюция. Иначе у читателей книги "Эгоистичный ген" могло возник­нуть именно такое впечатление. То же самое подчеркнули названием своей ценной, глубокой книги "Не генами одними" Питер Ричерсон и Роберт Бойд, хотя они и не используют термин "мем", предпочитая заменить его на "культурные вари­анты". Книга Стивена Шеннана "Гены, мемы и история чело­вечества" отчасти навеяна другой, более ранней, замечатель­ной книгой Бойда и Ричерсона "Культура и эволюционный процесс". Помимо этого, мемам посвящены такие книги, как работа Роберта Ангера "Электрический мем", Кейт Дистин "Эгоистичный мем" и Ричарда Броди "Психические вирусы: новая наука мемов".

Дальше, чем кому-либо, продвинуть теорию мемов удалось Сьюзан Блэкмор в книге "Меметическая машина". Мир в ее изображении представляется скоплением мозгов (или дру­гих приемников и проводников мемов, таких как компьютеры и радиоканалы) и борющихся за преобладание в них мемов. Подобно генам в генофонде, победа достанется мемам, наи­лучшим образом приспособленным для воспроизведения. Воз­можно, они более привлекательны, как, например, для многих людей — мем личного бессмертия. А может, их распростра­нению помогают уже присутствующие в мемофонде мемы. В данном случае могут возникнуть меметические комплексы, или "мемплексы". Как обычно в случае мемов, их легче понять, вернувшись к аналогии с генами.

Для простоты я описывал гены как отдельные, действующие независимо друг от друга элементы. Но они, конечно, не неза­висимы друг от друга, и это проявляется двояко. Во-первых,

 

поскольку гены являются линейными участками хромосом, они, как правило, передаются из поколения в поколение в ком­пании других генов, расположенных в соседних локусах хро­мосомы. Мы, ученые, называем такое соседство сцеплением, и далее я рассматривать его не буду, потому что у мемов нет хромосом, аллелей и половой рекомбинации. Другой спо­соб проявления зависимости генов друг от друга значительно отличается от генетического сцепления, и ему имеется заме­чательная аналогия в мире мемов. Речь пойдет об эмбрио­логии — науке, вопреки распространенному заблуждению, совершенно отличной от генетики. Организмы не складыва­ются, подобно мозаике, из отдельных, определяемых разными генами "кусочков" фенотипа. Поведение и анатомию индиви­дуумов невозможно соотнести по принципу "один к одному" с имеющимися в их ДНК генами. В программе процессов раз­вития, приводящих к появлению живого организма, каждый ген работает совместно с сотнями других генов, подобно тому как слова, из которых состоит кулинарный рецепт, работают совместно, описывая приготовление изысканного кушанья. Ведь нельзя сказать, что определенное слово рецепта соответ­ствует определенному кусочку полученного блюда.

Таким образом, при создании организмов гены объединя­ются в группы; в этом заключается один из главных принципов эмбриологии. Возникает желание заявить, что естественный отбор происходит на уровне групп генов, что имеет место сво­его рода групповой отбор генных комплексов. Но это не так. На самом деле другие гены генофонда образуют значительную часть той среды, в которой данный аллельный вариант гена подвергается отбору, конкурируя с другими аллелями того же гена. Поскольку каждый выбранный ген успешно работает в присутствии других, также отобранных аналогичным путем, возникают группы совместно работающих генов. Весь процесс больше напоминает свободный рынок, чем плановую эконо­мику. На улице есть сапожник, пирожник и может оказаться

 

свободная ниша для молочника. Пустующее место заполнит невидимая рука естественного отбора. Но это отличается от спуска "сверху" планового приказа о назначении тройки: сапожника, пирожника и молочника. Идея сотрудничающих, собранных "невидимой рукой" групп является ключевой для понимания сущности и работы религиозных мемов.

В разных генетических пулах возникают различные группы. В генетических пулах хищников присутствуют гены, програм­мирующие органы чувств и когти для обнаружения и поимки дичи, зубы и переваривающие мясо белки — для ее пожирания, а также огромное количество других, слаженно работающих друг с другом генов. Одновременно с этим в генетических пулах травоядных естественный отбор благоприятствовал дру­гим наборам совместимых, вместе работающих генов. Хорошо известно, что успех гена зависит от совместимости определяе­мого им фенотипа со средой обитания вида: пустыней, лесом и так далее. Но нужно также подчеркнуть зависимость его успеха от совместимости с другими генами данного генетиче­ского пула. Ген хищника не выживет в генетическом пуле тра­воядных, и наоборот. С точки зрения гена видовой генетиче­ский пул — набор генов, постоянно перемешиваемых в новые комбинации в процессе полового размножения, — представ­ляет собой генетическую "окружающую среду", в которой отбор гена производится на основе его способности к сотруд­ничеству с другими. И хотя меметические пулы менее упо­рядочены и систематизированы, чем генетические, их тем не менее можно считать важной частью "окружающей среды" каждого мема — участника мемплекса.

Мемплекс представляет собой набор мемов, необязательно приспособленных к успешному выживанию поодиночке, но успешно выживающих и работающих в присутствии других членов мемплекса.

В предыдущем разделе выражалось сомнение в том, что естественный отбор влияет на конкретные детали в эволю-

 

ции языков. Полагаю, что в эволюции языков главную роль играет случайный дрейф. Можно, конечно, предположить, что определенные гласные или согласные легче передавались в гористой местности и поэтому они получили распростране­ние в швейцарских, тибетских и андских диалектах, тогда как другие звуки, более удобные для шепота в густых лесах, харак­теризуют языки пигмеев и амазонских племен. Но вышеупо­мянутый пример естественного отбора в эволюции языков — теория о возможном функциональном значении Великого сдвига гласных — такими причинами не объяснишь. Скорее всего, сдвиг гласных произошел по причине группирования совместимых мемов в мемплексы. Сначала, по неизвестной причине, возможно — как подражание индивидуальным речевым особенностям популярного или влиятельного чело­века (существует мнение, что так появилась испанская шепе­лявость), изменилась одна гласная. Да и неважно, что вызвало изменение первой гласной; важно, что, по данной теории, изменение одной гласной вызвало неизбежное, каскадное изменение всех остальных, чтобы избежать неясности про­изношения. На следующей стадии произошел отбор мемов с учетом уже имеющихся в меметическом пуле, в результате чего образовались новые, состоящие из совместимых мемов, мемплексы.

Теперь наконец мы готовы обратиться к меметической тео­рии религии. Некоторые религиозные идеи, подобно неко­торым генам, могли выжить благодаря собственным достоин­ствам. Такие мемы выживают в любом пуле, вне зависимости от окружения (хочу еще раз сделать важное пояснение, что "достоинство" в данном контексте означает лишь "способность выживать в пуле"; никаких других оценок здесь не предпола­гается). Некоторые религиозные идеи выживают по причине совместимости с другими, уже широко распространенными в пуле мемами, то есть как часть мемплекса. Ниже приводится перечень религиозных мемов, выживание которых в мемети-

 

ческом пуле можно объяснить либо собственным "достоин­ством", либо совместимостью с имеющимся мемплексом.



  • Вы переживете собственную смерть.





  • Приняв мученическую смерть, вы попадете в самую луч­

    шую часть рая и получите в свое распоряжение семьдесят

    две девственницы (посочувствуйте судьбе несчастных дев­

    ственниц).




  • Еретиков, богохульников и богоотступников нужно уби­

    вать (или наказывать другим образом, например изгнанием

    из семьи).




  • Вера в бога является высшей добродетелью. Если она

    пошатнулась, необходимо приложить все усилия для ее

    восстановления, умоляя при этом бога искоренить неве­

    рие. (В обсуждении пари Паскаля уже упоминалась стран­

    ная уверенность в том, что богу больше всего импонирует

    наша вера в него. Тогда это казалось странным, но вот вам

    и объяснение!)




  • Вера (бездоказательная уверенность в чем-то) является

    добродетелью. Чем крепче ваша вера перед лицом дока­

    зательств обратного, тем больше ваша добродетель. Осо­

    бенно высоко награждаются религиозные виртуозы, спо­

    собные верить в совсем уж нелепые, неподтвержденные

    и, по сути, неподтверждаемые вещи вопреки всем фактам

    и здравому смыслу.




  • Любой, даже неверующий человек должен автоматически

    и без рассуждений уважать религиозные верования больше,

    чем он уважает любые другие убеждения (об этом говори­

    лось в главе i).




  •  





  • Существуют странные вещи (такие, как Троица, пресу­

    ществление, боговоплощение), которые нам не полагается

    понимать. Лучше даже не пытаться, ибо попытка понять

    может привести к их разрушению. Называйте их таинством

    и научитесь удовольствоваться этим.




  • Прекрасная музыка, искусство и Священное Писание

    являются самотиражирующимися выражениями религиоз­

    ных идей'.



Некоторые из перечисленных идей, возможно, имеют доста­точную ценность для собственного выживания, чтобы пре­успеть в любом мемплексе. Но, по аналогии с генами, неко­торые мемы выживают только в группе с другими мемами, в результате чего образуются альтернативные мемплексы. В качестве двух альтернативных мемплексов можно рассматри­вать две альтернативные религии. Ислам, к примеру, можно сравнить с группой генов хищников, буддизм — с группой генов травоядных. Строго говоря, идеи одной религии не "лучше" идей другой, подобно тому как гены хищников не "лучше" генов травоядных. От религиозных мемов не требу­ется абсолютной способности к выживанию; им лишь нужно хорошо работать в присутствии других мемов своей религии, но не мемов других религий. Согласно этой модели, скажем, католицизм и ислам не обязательно должны быть плодом твор­чества отдельных индивидуумов; они могли развиваться как две альтернативные группы мемов, процветающих в присут­ствии других мемов данного мемплекса.

Художественные школы и жанры можно рассмотреть как альтернативные мем­плексы, поскольку художники копируют друг у друга идеи и сюжеты и новые выживают только в случае удачного смешения с предыдущими. Весь предмет истории искусства, с ее изучением сложных вопросов иконографии и символизма, можно рассматривать как углубленное исследование мемплексов. Определенные детали сохранялись или отсеивались на основе присутствия в меметическом пуле тех или иных мемов, часто религиозных.

 

Организованные религии организуются людьми: свя­щенниками, епископами, раввинами, имамами и айятол-лами. Но, возвращаясь к примеру с Мартином Лютером, хочу подчеркнуть: это не означает, что религии были людьми при­думаны и "спроектированы". Даже если власть имущие экс­плуатируют религию и манипулируют ею в собственных целях, существует значительная вероятность того, что боль­шая часть деталей каждой религии появилась в результате бес­сознательной эволюции. Причина этому — не генетический естественный отбор: он происходит слишком медленно и не может служить объяснением стремительной эволюции и раз­деления религий. Генетический естественный отбор играет в этой истории одну роль: он "обеспечивает" мозг, с его склон­ностями и погрешностями, — аппаратное средство, снабжен­ное системным программным обеспечением нижнего уровня, необходимое для протекания меметического отбора. Про­ходящий в данной среде меметический естественный отбор, по моему мнению, предлагает разумное объяснение деталей развития конкретных религий. На ранних стадиях эволю­ции религии, до ее формальной организации, простые мемы выживают благодаря их универсальной привлекательности для человеческой психики. На данном этапе меметическая теория религии и теория религии как побочного продукта работают параллельно. Для более поздних стадий, на которых появля­ются формальная организация и тщательно разработанные, специфичные для каждой религии особенности, можно с успе­хом использовать теорию мемплексов — групп совместимых мемов. При этом не исключается дополнительное воздействие намеренной манипуляции со стороны священников и других заинтересованных лиц. Не исключено, что религии, подобно школам и направлениям в искусстве, по крайней мере частично представляют плод "разумного замысла".

Одной практически полностью намеренно созданной рели­гией является сайентология, но полагаю, что это исключение

 

из общего правила. Другим кандидатом на роль намеренно созданной религии является мормонизм. Ее предприимчиво лживый изобретатель Джозеф Смит не поленился написать целую новую священную книгу, Книгу Мормона, в которой фальшивым английским языком xvn века изложил новую, высосанную из пальца фальшивую версию американской исто­рии. Со времени своего появления в xix веке мормонизм эво­люционировал и сегодня является в Америке одной из наибо­лее уважаемых и популярных религий — говорят, что число ее приверженцев растет самыми быстрыми темпами, и уже идут разговоры о выставлении кандидата на пост президента.

Эволюция свойственна большинству религий. Какой бы теории эволюции религий мы ни придерживались, она должна суметь объяснить поразительную скорость процесса религиоз­ной эволюции в благоприятных условиях. Рассмотрим это на примере.

 

Карго-культы

 

В фильме "Житие Брайана по Монти Пай-тону" одной из множества верно подмеченных деталей является то, с какой поразительной ско­ростью может возникнуть тот или иной религи­озный культ. Появившись буквально в одночасье, он закрепляется в культурной жизни и с пугающей быстро­той начинает играть все более важную роль. Самыми знаме­нитыми из реальных примеров подобных культов являются карго-культы тихоокеанской Меланезии и Новой Гвинеи. Еще свежа вся история этих культов — от появления до угасания. В отличие от культа Иисуса, достоверных свидетельств о про­исхождении которого не сохранилось, в данном случае все события разворачивались у нас на глазах (но даже здесь, как убедимся, некоторые детали оказались утрачены). Порази­тельно, что культ христианства почти наверняка зародился подобным же образом и распространялся вначале не менее стремительно.

Мой главный источник информации о карго-культах — книга Дэвида Аттенборо "Поиски в раю", любезно подарен­ная мне автором. Все культы — от самых ранних, девятнад­цатого столетия, и до более известных, возникших уже после окончания Второй мировой войны, — следовали одной и той же схеме. По-видимому, в каждом случае островитяне были глубоко поражены чудодейственными предметами, принад­лежавшими белым пришельцам — управляющим, солдатам и миссионерам. Возможно, они пали жертвами Третьего

 

закона Артура Кларка, который я приводил в главе 2: "Любая достаточно развитая технология неотличима от волшеб­ства".

Островитяне замечали, что владевшие этими чудесами белые люди никогда не изготавливали их сами. Для починки их отсылали прочь, а новые предметы появлялись в качестве "груза" на кораблях и, позднее, самолетах. Никто никогда не видел белого человека, занятого производством или почин­кой чего-либо; более того, белые люди вообще не занимались какой бы то ни было полезной деятельностью (сидение за столом и перебирание бумажек явно было каким-то религи­озным ритуалом). Сверхъестественное происхождение "груза" не вызывало сомнения. Словно в подтверждение этой гипо­тезы, некоторые действия белых людей можно было расценить только как религиозные церемонии:

Они строят высокие мачты и закрепляют на них проволоку; сидят и слушают маленькие коробочки, мигающие огоньками и испускающие загадочные звуки и сдавленные голоса; уговаривают местное население надевать одинаковую одежду и шагать взад-вперед более бессмысленного занятия и представить нельзя. И вдруг туземцы нашли разгадку тайны. Все эти непонятные действия и есть ритуалы, при помощи которых белый чело­век убеждает богов присылать "груз". Туземцу, чтобы получить "груз", тоже нужно совершать эти действия.

Поразительно, что похожие карго-культы независимо зароди­лись на островах, далеких друг от друга не только географи­чески, но и в культурном плане. Дэвид Аттенборо пишет, что

антропологи зафиксировали два отдельных случая в Новой Кале­донии, четыре на Соломоновых островах, четыре на Фиджи, семь на Новых Гебридах и более сорока в Новой Гвинее, при­чем, как правило, они возникли совершенно независимо друг от

 

друга. В большинстве этих религий утверждается, что в день апокалипсиса вместе с "грузом" прибудет некий мессия.

Независимое зарождение такого числа никак не связанных, но схожих культов указывает на определенные особенности чело­веческой психики в целом.

Один хорошо известный культ на острове Танна архипелага Новые Гебриды (с 1980 года носящем название Вануату) существует до сих пор. Центральная фигура культа мессия по имени Джон Фрум. Первые упоминания о Джоне Фруме в официальных доку­ментах датированы 194° годом, однако, несмотря на молодость этого мифа, никому не известно, существовал ли Джон Фрум на самом деле. Одна из легенд описывает его как одетого в пальто с блестящими пуговицами невысокого человека с тонким голосом и белесыми волосами. Он делал странные пророчества и прила­гал все усилия к тому, чтобы настроить население против мис­сионеров. В конце концов он возвратился к предкам, пообещав свое триумфальное второе пришествие, сопровождаемое изоби­лием "груза". В его видении конца света фигурировал "великий катаклизм": упадут горы и засыплются долины", старики вновь обретут молодость, исчезнут болезни, белые люди будут навеки изгнаны с острова, а "груз" прибудет в таких количествах, что каждый сможет взять сколько захочет.

Но более всего правительство было обеспокоено пророче­ством Джона Фрума о том, что во время второго пришествия он принесет с собой новые деньги с изображением кокосового ореха. В связи с этим все должны избавиться от валюты белого человека. В 1941 году это привело к повальной трате денег

Сравните с Книгой Исайи (40:4): "Всякий дол да наполнится, и всякая гора и холм да понизятся..." Объяснение данного сходства вовсе не обязательно искать в осно­вополагающих свойствах человеческой психики или в коллективном бессознатель­ном Юнга — просто острова десятилетиями кишели миссионерами.

 

среди населения; все бросили работать, и экономике острова был нанесен серьезный ущерб. Администрация колонии аре­стовала зачинщиков, но никакие действия не могли искоре­нить культ Джона Фрума. Церкви и школы христианской мис­сии опустели.

Чуть позже распространилась новая доктрина, гласившая, что Джон Фрум — король Америки. Как нарочно, приблизи­тельно в это время на Новые Гебриды прибыли американские войска, и — о чудо из чудес — среди солдат были черноко­жие люди, которые не бедствовали, подобно островитянам, но

... имели "груз" в таком же изобилии, как и белые солдаты. Волна радостного возбуждения захлестнула Танну. Апокалипсис неиз­бежно должен был вот-вот наступить. Казалось, все готовятся к прибытию Джона Фрума. Один из старейшин объявил, что Джон Фрум прилетит из Америки на самолете, и сотни людей принялись расчищать кустарник в центре острова, чтобы его самолету было куда приземлиться.

На аэродроме установили диспетчерскую вышку из бамбука, в которой сидели "диспетчеры" с деревянными наушниками на головах. На "взлетно-посадочной полосе" соорудили макеты самолетов, призванные заманить на посадку самолет Джона Фрума.

В пятидесятые годы молодой Дэвид Аттенборо приплыл на Танну вместе с оператором Джеффри Муллиганом, чтобы исследовать культ Джона Фрума. Они собрали много фак­тов об этой религии и в конце концов были представлены ее первосвященнику — человеку по имени Намбас. Нам-бас по-приятельски называл своего мессию просто "Джон" и утверждал, что регулярно говорит с ним по "радио" ("радио­хозяин Джон"). Это происходило так: некая старушка с обмо­танными вокруг талии проводами впадала в транс и начинала нести околесицу, которую Намбас затем толковал как слова

 

Джона Фрума. Намбас заявил, что знал о приезде Дэвида Аттенборо заранее, потому что Джон Фрум предупредил его "по радио". Аттенборо попросил разрешения взглянуть на "радио", но ему (по понятным причинам) отказали. Тогда, сме­нив тему, он спросил, видел ли Намбас Джона Фрума.

Намбас страстно закивал:

Моя видеть его куча раз.



  • Как он выглядит?

    Намбас ткнул в меня пальцем:




  • Похож как твоя. У него белый лицо. Он высокий человек.

    Он жить в Южная Америка.



Это описание противоречит упоминавшейся выше легенде о том, что Джон Фрум был небольшого роста. Так эволюцио­нируют легенды.

Считается, что Джон Фрум возвратится ц февраля, но год его возвращения неизвестен. Ежегодно 15 февраля верующие собираются на религиозную церемонию, чтобы поприветство­вать его. Возвращение еще не состоялось, но они не падают духом. Дэвид Аттенборо как-то сказал одному приверженцу Фрума по имени Сэм:

Но, Сэм, прошло уже девятнадцать лет с тех пор, как Джон

Фрум сказал, что "груз" придет. Он обещал и обещал, а "груз" все

равно не приходит. Девятнадцать лет не слишком ли долго вы

ждете?

Сэм оторвал глаза от земли и посмотрел на меня:

Если вы можете ждать Иисус Христос две тысячи лет, а он не

приходит, то я могу ждать Джон Фрум больше, чем девятнад­

цать лет.

В книге Роберта Бакмана "Можно ли быть хорошим без бога?" цитируется тот же восхитительный ответ почитателя Джона

 

Фрума, данный канадскому журналисту примерно через 40 лет после встречи Сэма и Дэвида Аттенборо.

В 1974 Г°ДУ острова посетили королева Елизавета и принц Филип, и принц был впоследствии обожествлен в рамках культа "Джон Фрум — дубль два" (и снова заметьте, как быстро меняются детали в религиозной эволюции). Принц — импо­зантный мужчина, без сомнения выглядевший впечатляюще в белой форме военно-морских сил и шлеме с плюмажем, и, пожалуй, неудивительно, что объектом почитания стал именно он, а не королева, — не говоря уже о том, что особенности местной культуры не позволяли островитянам принять в каче­стве божества женщину.

Не хочется делать из карго-культов Южной Океании далеко идущие выводы. Тем не менее они представляют крайне интересную современную модель зарождения религии почти на пустом месте. Что особенно важно — они указывают на четыре особенности происхождения религий вообще, которые я кратко изложу здесь. Во-первых, это поразительная скорость, с которой может возникнуть новый культ. Во-вторых, ско­рость, с которой теряются подробности возникновения культа. Джон Фрум, если он вообще существовал, жил совсем недавно. Несмотря на это, трудно установить, жил ли он вообще. Тре­тья особенность — независимое возникновение похожих культов на разных островах. Систематическое изучение этого сходства может обнаружить новые данные о человеческой психике и ее подверженности религиозной вере. В-четвертых, карго-культы похожи не только друг на друга, но и на более ранние религии. Можно предположить, что христианство и другие древние религии, ныне распространенные по всему миру, зародились как местные культы, подобные культу Джона Фрума. Некоторые ученые, например, профессор еврейской культуры Оксфордского университета Геза Вермес, высказы­вали предположение о том, что Иисус был одним из многих появившихся в то время в Палестине пылких проповедников,

 

которых окружали похожие легенды. От большей части этих культов не осталось и следа. Согласно данной точке зрения, сегодня мы имеем дело с тем из них, которому удалось выжить. В течение столетий в результате дальнейшей эволюции (или меметического отбора, если вам импонирует этот термин) он преобразился в сложную систему — или даже в разветвленный набор потомственных систем, господствующий в настоящее время на большей части земного шара. Гибель таких обаятель­ных фигур современности, как Хайле Селассе, Элвис Пресли и принцесса Диана, также позволяет исследовать быстрое воз­никновение культов и их последующую меметическую эволю­цию.

Вот и все, что мне хотелось сказать об истоках возникнове­ния религии как таковой, за исключением небольшого добав­ления в главе ю, где, анализируя удовлетворение религией психологических "нужд", мы обсудим распространенный среди детей феномен "воображаемого друга".

В следующей главе мы рассмотрим широко бытующее убеждение в том, что нравственность обязана своим проис­хождением религии. Хочется с этим поспорить. Я считаю, что происхождение нравственности также можно исследовать с эволюционной точки зрения. Подобно тому как мы спра­шивали, "в чем состоит ценность религии для выживания", зададим теперь тот же вопрос о нравственности. Нравствен­ность, скорее всего, старше религии. Рассматривая религию, мы, отрешившись ненадолго от проблемы, перефразировали постановку вопроса; занимаясь нравственностью, мы также увидим, что она является побочным продуктом другого фено­мена.

 

 

 

 

 

Глава шестая

Корни нравственности

почему мы хорошие?

Наше положение на Земле поистине удивительно. Каждый

появляется на ней на короткий миг, без понятной цели,

хотя некоторым удается цель придумать. Но с точки

зрения обыденной жизни очевидно одно: мы живем для

других людей и более всего для тех, от чьих улыбок

и благополучия зависит наше собственное счастье.

Альберт Эйнштейн

 

Многие религиозные люди не могут представить, как можно без веры быть хорошим или даже хотеть быть хоро­шим. Этот вопрос будет обсуждаться в данной главе. Порой подобные сомнения усугубляются, вызывая у верующих парок­сизмы ненависти в отношении тех, кто не разделяет их веру. Это важно, поскольку моральные соображения часто опреде­ляют отношение верующих ко многим вопросам, не имеющим прямой связи с нравственностью. Значительная доля возраже­ний против преподавания эволюции в школе никак не связана с эволюцией и научными проблемами, а подстрекается оскорб­ленными моральными чувствами. Возражения варьируют от наивных: "Если вы будете учить детей, что они произошли от обезьян, они и вести себя будут, как обезьяны", — до более изощренных аргументов, входящих в стратегию "расклини­вания", применяемую сторонниками "разумного замысла", беспощадно выставленных напоказ в книге Барбары Форрест и Пола Гросса "Троянский конь креационизма: "расклинива­ние" как стратегия "разумного замысла".

Читатели моих книг присылают мне множество писем , большую часть — с дружеской поддержкой, некоторые — с полезной критикой, но порой попадаются злобные и даже угрожающие. С горечью отмечаю, что самые мерзкие выпады, почти без исключения, связаны с религией. Подобные гру­бые нападки часто становятся уделом людей, зачисленных во

'" Хочу воспользоваться случаем и извиниться, что не всегда удается достаточно полно ответить на каждое.

 

враги христианства. Вот, к примеру, помещенное в Интернете письмо, адресованное Брайану Флемингу, автору и режиссеру искреннего и трогательного, защищающего атеизм фильма "Бог, которого не было"86. Его опубликовали 21 декабря 2OO5 года под заголовком "Гори, а мы посмеемся":

Ну вы наглые до предела. С какой радостью я взял бы нож, вспорол вам, дуракам, брюхо и завопил бы от радости, когда ваши кишки вывалятся вам под ноги. Вы пытаетесь разжечь священную войну, и тогда я и другие, мне подобные, с радостью сделаем все, о чем я написал выше.

Тут автора, видимо, наконец осенило, что его язык не очень вяжется с идеалами христианства, и он продолжает более миролюбиво:

Но БОГ учит нас не мстить врагам, а молиться за таких, как

вы.

Увы, милосердия хватило ненадолго:

Меня утешает мысль о том, что БОГ подвергнет вас наказанию в юоо раз худшему, чем все, что я когда-либо смогу сделать. Самое лучшее, что вы БУДЕТЕ вечно мучиться за грехи, о которых вы и понятия не имеете. Гнев БОЖИЙ не знает пощады. Ради вас самих надеюсь, что вы увидите истину до того, как напоретесь на нож. Счастливого РОЖДЕСТВА!

PS. Вы, люди, даже представить себе не можете, что вас ожи­дает. .. Слава БОГУ, я не такой, как вы.

Не устаю поражаться тому, как разница мнений в теологиче­ском вопросе может породить такую ненависть. Вот еще при­мер (с сохранением оригинальной орфографии) из почтового

 

ящика редактора журнала "Свободная мысль сегодня", опубли­кованный Организацией за свободу от религии (Freedom from Relogion Foundation — FFRF), мирно протестующей против нарушения конституционного отделения церкви от государ­ства:

Привет, извращенцы-сыроеды. Нас христиан намнога больше чем вас подонки. Разделения церкви и государства НЕТ и вы езычники проиграете...

Против сыра-то что они имеют? Мои американские друзья предположили, что, возможно, это намек на известный сво­ими либеральными умонастроениями штат Висконсин, центр молочного животноводства, в котором базируется FFRF, -— но, разумеется, должен быть еще какой-то смысл? И далее:

Сатанинское отродье... Чтоб вы сдохли и горели в аду... Надеюсь вы подцепите какую-нибудь страшную болезнь типа рака пря­мой кишки и после долгой мучительной агонии встретитесь со своим богом, САТАНОЙ... Эй, парни, ваша свобода от религии атдает дерьмом... Вы все там пидерасы и лесбиянки не парьтесь и думайте что делаете патамушто как только зазеваетесь Бог вам такое устроит... Если вам не нравится наша страна и на чем и зачем она устроена у... те отсюда прямо в ад...

PS. На ... вас всех коммунячьи проститутки... Увозите свои чер­ные ж... из США... Никакого прощенья вам не будет. ГОСПОДЬ ИИСУС ХРИСТОС уже доказал созданием свое всемогущество.

Почему не Аллах доказал всемогущество? Или не господь Брахма? Или даже не Яхве?

Мы не собираемся сидеть и молчать. Если в будущем разразиться драка, то из-за вас. Моя винтовка заряжена.

 

Не устаю поражаться, ну зачем богу такая свирепая защита? Казалось бы, уж он-то может сам за себя постоять. Да, кстати, редактор, на чью голову обрушились такие злобные и жуткие угрозы, — милая и воспитанная молодая женщина.

Видимо, потому, что я живу не в Америке, большая часть адресованных мне писем не может сравниться по выразитель­ности с процитированными выше, но в них трудно обнару­жить и милосердие, которым славился основатель христиан­ства. Нижеприведенное письмо, полученное в мае 2005 года от английского врача, несмотря на всю неприязнь, кажется мне скорее раздраженным, чем злобным; читая его, понима­ешь, что стоит затронуть вопросы нравственности — и тут же обнаруживается враждебность к атеизму. Разнеся в первых же строках в пух и прах эволюцию (саркастически поинтересо­вавшись при этом, "продолжают ли эволюционировать негри­тосы"), оскорбив лично Дарвина, искаженно процитировав Гексли и придав его словам видимость антиэволюционизма, походя посоветовав мне прочитать книгу (читал я ее), в кото­рой доказывается, что миру не больше 8 тысяч лет (неужели автор — действительно врач?), он заключает:

Ваши собственные книги, Ваша репутация в Оксфорде, все, чем вы дорожите в жизни и чего Вам удалось достичь, все это сплошная суета сует... Никуда не деться от вопрошающего вызова Камю: почему все мы не покончим с собой? Ваш взгляд на жизнь оказы­вает на студентов да и на многих других людей именно такое влияние... что мы появились по воле слепого случая, из ниоткуда, и в никуда вернемся. Даже если бы религия была неправа, лучше, гораздо лучше верить, подобно Платону, в благородный миф, если он дает живущему мир в душе. Ваше же мировоззрение приводит к тревожности, наркомании, насилию, нигилизму, гедонизму, соз­данию монстров Франкенштейна, аду на земле и третьей мировой войне... Удалась ли Вам, интересно, личная жизнь? Вы, наверное, разведенный? Млн вдовец? Или голубой? Такие, как Вы, никогда

 

не бывают счастливыми, иначе Вы не старались бы так упорно доказать, что в мире нет ни счастья, ни надежды ничего.

Особенность данного письма заключается не в тоне — такой тон не редкость. Автор убежден, что дарвинизм по своей при­роде является нигилистическим учением, утверждающим, что мы появились благодаря слепому случаю (уже в который раз повторю, что естественный отбор — это полная противопо­ложность случаю) и исчезаем, умерев. Из такого негативного взгляда на жизнь якобы проистекают все виды зол. Хочется верить в несерьезность предположения о прямой связи вдов­ства с эволюционистскими убеждениями, но к этому вре­мени письмо уже достигает знакомого по другим посланиям верующих уровня яростного злопыхательства. В прошлом я посвятил целую книгу ("Расплетая радугу") мироощуще­нию и поэзии научного мировоззрения, а также подробному, объемному ответу на обвинения в нигилистической негатив­ности, поэтому полагаю ненужным продолжать обсуждение этого вопроса здесь. В этой главе мы будем говорить о зле и его противоположности — добре, о нравственности — откуда она появилась, зачем она нужна и так ли необходима религия, чтобы быть нравственным человеком.

 

Возникла ли нравственность в процессе эволюции?

 

ИДЕЯ О ЗАРОЖДЕНИИ ПОНЯТИЙ О ДОБРЕ и зле в глубине нашего эволюционного прошлого обсуждается в ряде книг, вклю­чая "Почему добро доброе" Роберта Хайнда, "Наука добра и зла" Майкла Шер-мера, "Можно ли быть добрым без бога?" Роберта Бакмана и "Нравственное сознание" Марка Хаузера. В данном раз­деле предлагаю вниманию читателя собственные мысли по этому вопросу.

На первый взляд может показаться, что дарвиновская идея об эволюции, происходящей на основе есетствен-ного отбора, вряд ли подходит для объяснения высоких нравственных качеств, морали, приличий, сопереживания и сочувствия. При помощи естественного отбора легко объ­яснить голод, страх и сексуальное влечение, поскольку они напрямую способствуют нашему выживанию и сохранению наших генов. Но как объяснить острое сопереживание при виде плачущего сироты, страданий одинокой вдовы или мучающегося больного животного? Что заставляет нас ано­нимно отправлять деньги и одежду жертвам случившегося на другом конце земного шара цунами — людям, с которыми, по всей вероятности, мы никогда не встретимся и которые вряд ли смогут ответить нам аналогичной услугой? Откуда появился в нас добрый самаритянин? Разве доброте есть место в теории "эгоистичного гена"? Есть. Увы, данную тео­рию часто (но, если разобраться, по объяснимым причинам)

 

понимают неправильно. В названии нужно верно поставить акцент: "Эгоистичный ген" — это совсем не то же самое, что эгоистичный организм или эгоистичный вид. Попробую объяснить.

Согласно идее Дарвина, та единица жизненной иерар­хии, которая выживает и проходит сквозь сито естественного отбора, должна иметь склонность к эгоизму. В мире выживают те единицы, которым удалось победить конкурентов на своем уровне иерархии. "Эгоизм" в данном контексте означает именно это. Вопрос заключается в том, на каком уровне проис­ходит действие отбора. Идея эгоистичного гена, с правильно поставленным ударением на последнем слове, заключается в том, что единицей естественного отбора (своекорыстной единицей) является не эгоистичный организм, не эгоистичная группа особей-эгоистов, не эгоистичный вид или экосистема, а эгоистичный ген. Именно ген в форме заключенной в нем информации либо выживает в череде поколений, либо нет. В отличие от гена (и, хочется сказать, мема), организм, группа организмов и вид не могут быть вышеописанной единицей, потому что они не производят свои точные копии и не кон­курируют в пуле аналогичных самокопирующихся объектов. Гены же все названное делают, и на основе этого логически правильного вывода ген можно назвать эгоистичной едини­цей в особом, эволюционном, смысле слова "эгоизм".

Наиболее простым способом обеспечения собственного

"эгоистического" выживания в борьбе с конкурентами для

гена является программирование эгоистичного поведения

организма, в котором ген находится. Существует множество

Я с ужасом прочитал в "Гардиан" ("Животные инстинкты", гу мая 2OO6 г.) о том, что "Эгоистичный ген" является любимой книгой Джефа Скиллинга, главного исполнительного директора печально знаменитой корпорации "Энрон", и что он почерпнул из нее идею "социального дарвинизма". Журналист из "Гардиан" Ричард Коннифф подробно объяснил недоразумение (см.: http://money.guardian. co.uk/workweek]y/story/o,,i783900JOC)-l1tml). Во избежание подобных инцидентов в будущем я обновил предисловие к новому, выпущенному к тринадцатой годов­щине первой публикации, изданию "Эгоистичного гена".

 

ситуаций, в которых выживание отдельного организма приво­дит к выживанию его генов. Но для различных обстоятельств требуются различные стратегии. Случается, и не так уж редко, что гены эгоистично обеспечивают собственное выживание, программируя организмы на альтруистическое поведение. В настоящее время подобные ситуации хорошо изучены, и их можно подразделить на две основные категории. Ген, програм­мирующий организм безвозмездно помогать своим кровным родственникам, с большой вероятностью тем самым помогает размножению собственных копий. Частота данного гена может возрасти в генофонде настолько, что безвозмездная помощь родственникам станет нормой поведения. Очевидным приме­ром является любовь к собственным детям, но, помимо этого, есть и другие. Пчелы, осы, муравьи, термиты и, в меньшей мере, некоторые позвоночные, например голые землекопы, сурикаты и дятлы, в процессе эволюции научились создавать сообщества, в которых старшие братья и сестры заботятся о младших (с которыми они, скорее всего, имеют общие гены заботы о младших). Как продемонстрировал в своих работах мой покойный коллега У. Д. Хамильтон, животные заботятся, защищают, делятся ресурсами, предупреждают об опасности и проявляют альтруизм другого рода, как правило, в отноше­нии ближайших родственников, потому что статистическая вероятность наличия у них одинаковых генов велика.

Другим главным типом альтруизма, для которого имеется хорошо разработанное дарвиновское объяснение, является реципрокный, взаимный альтруизм ("ты — мне, я — тебе"). В этой теории, впервые введенной в эволюционную биологию Робертом Трайверсом и часто выражаемой математическим языком теории игр, общие гены не рассматриваются. Она не хуже, а иногда и лучше работает между представителями совершенно неродственных видов; в этом случае ее обычно называют симбиозом. Принципы данной теории также лежат в основе торговых и бартерных сделок между людьми.

 

Охотнику нужно копье, а кузнец хочет дичины. Асимметрия потребностей приводит к заключению сделки. Пчеле необ­ходим нектар, а цветку — опыление. Цветы летать не могут, поэтому они платят пчелам нектарной валютой за прокат их крыльев. Птицы медоуказчики находят гнезда пчел, но не могут в них проникнуть. Медоеды могут разорить гнездо, но у них нет крыльев, чтобы, кружась, находить их с высоты. При помощи особого, ни в каком другом случае не используемого "заманивающего" полета медоуказчики направляют медо­едов (а иногда и людей) к сотам. И обе стороны оказываются в выигрыше. Под огромным валуном лежит погребенный гор­шок с сокровищем, но обнаруживший его человек не в силах в одиночку справиться с камнем. Несмотря на неизбежность дележа, он зовет на помощь других, потому что иначе не полу­чит ничего. Природа изобилует подобными взаимовыгод­ными отношениями: буйволы и волоклюи, красные трубчатые цветы и колибри, морские окуни и губанчики, коровы и живу­щие в их желудке бактерии. Взаимный альтруизм возникает по причине асимметричности нужд и возможностей их удо­влетворения. Именно поэтому он лучше всего работает между различными видами — в их нуждах и возможностях больше асимметрии.

Люди, используя деньги или долговые расписки, могут откладывать выплату обязательств. Используя эти механизмы, вместо одновременного обмена товарами или услугами сто­роны получают возможность отсрочки или даже передачи обязательства другому лицу. Насколько мне известно, помимо людей, ни одно из животных в природе не использует экви­валентных деньгам механизмов. В более широком смысле аналогичную роль играет способность запоминать отдельных индивидуумов. Летучие мыши-вампиры запоминают, кто из соплеменников является надежным должником (отрыгивая, в качестве оплаты, высосанную кровь), а кто норовит обма­нуть. В условиях асимметричных потребностей и возможно-

 

стей естественный отбор оказывает предпочтение генам, под действием которых организмы, по возможности, делятся, а в отсутствие такой возможности — побуждают делиться других. Помимо этого, отбирается способность запоминать долги, проявлять злопамятность, проверять справедливое соверше­ние сделки и наказывать плутов, пользующихся одолжениями, но не возвращающих долг.

Совсем избавиться от плутовства никогда не удается, и ста­бильные решения задач взаимного альтруизма в теории игр непременно содержат элементы наказания плутов. В матема­тической теории имеются два больших раздела стабильных решений подобных задач. Решение "всегда твори зло" ста­бильно, поскольку если так поступают все, то альтруист-одиночка непременно проигрывает. Однако имеется и дру­гая стабильная стратегия. ("Стабильная" означает здесь, что после того, как количество придерживающихся этой стратегии особей перевалило за определенный критический рубеж, ни одна другая стратегия не будет более выигрышной.) Вторая стратегия заключается в следующем: "Доверяй, но проверяй. Плати добром за добро, но не забывай мстить злодеям". На языке теории игр эта стратегия (или группа стратегий) имеет много названий: "Око за око", "Что посеешь, то и пожнешь"... С эволюционной точки зрения при определенных условиях она стабильна, то есть если в популяции преобладают склон­ные к реципрокному альтруизму индивидуумы, то как страте­гия безусловной зловредности, так и стратегия безусловного добросердечия оказываются для отдельного индивидуума про­игрышными. Существуют и более сложные варианты поведе­ния "ока за око", которые при ряде обстоятельств могут ока­заться еще более выгодными.

Рассмотренные нами родственный и взаимный (реципрок-ный) виды альтруизма — это два столпа альтруизма в дарви­новском мире; на них, однако, покоится ряд вторичных струк­тур. Невозможно недооценить значение репутации, особенно

 

в человеческом обществе с его склонностью к пересудам и тол­кам. Кто-то известен как добрый и щедрый человек. О другом говорят, что он — ненадежный, мошенник и может нарушить данное слово. А третий знаменит щедростью в отношении проверенных партнеров, но беспощадно преследует обман­щиков. В своем простейшем виде теория взаимного альтру­изма основывается на допущении, что поведение животных любого вида строится на бессознательных реакциях на те или иные поступки собратьев. В человеческом обществе к этому добавляются обусловленные наличием речи возможности соз­дания репутаций, как правило — в форме пересудов и спле­тен. Вам не придется на собственном опыте обнаруживать прижимистость сотрудника "X", когда наступает его очередь угощать коллег пивом в баре. Вы к тому времени уже будете прекрасно осведомлены из "устных источников", что "X" — жмот, или, если мы хотим немного усложнить наш пример и добавить иронии, что "У" — ужасный сплетник. Репутация играет огромную роль, и биологи признают, что для выжи­вания имеет значение не только честное следование правилам взаимного альтруизма, но и создание себе соответствующей репутации. Наряду с ясным изложением всей проблематики эволюционного подхода к морали в целом вопрос репутации очень хорошо освещается в книге Мэтта Ридли "Происхожде­ние добродетели"".

Американский экономист Торстейн Веблен сделал еще одно интересное предположение, которое, под другим углом, также исследовал израильский зоолог Амоц Захави. Альтруи-

Репутация присуща не только людям. В недавнем исследовании было показано, что ее действие проявляется в одном из классических примеров взаимного аль­труизма у животных — в симбиотических взаимоотношениях между маленькой рыбой-чистильщиком и ее более крупными "клиентами". Во время остроумного эксперимента было замечено, что потенциальные "клиенты" охотнее выбирали в чистильщики губанов вида Labroides dimidiatus, поскольку, по наблюдениям, те работают гораздо тщательнее, чем другие виды Labroides, замеченные в небреж­ности (R. Bshary and A.S.Grutter. Image scoring and cooperation in a cleaner fish mutualism. Nature 441, 22 June 2006. P 975-978.)

 

стическая помощь, возможно, служит своебразной рекламой, демонстрирующей превосходство или лидерство. Антропо­логи называют такое поведение "эффектом погтлача" — по названию обычая вождей конкурирующих племен Северо-Запада Америки соревноваться в закатывании друг другу разорительно щедрых пиров. В особо тяжелых случаях череда ответных угощений продолжается до тех пор, пока одна из сторон не разоряется окончательно, оставляя победителя в ненамного лучшем состоянии. Предложенная Вебленом концепция "потребления напоказ" хорошо согласуется с мно­гими фактами, наблюдаемыми в нашей современной жизни. Вклад Захави, долгие годы недооцениваемый, пока он не был подтвержден блестящими математическими моделями теоре­тика Алана Графена, состоит в обнаружении эволюционного объяснения "эффекта потлача". Захави занимался изучением арабских серых дроздов — маленьких невзрачных птичек, ведущих стайный образ жизни. Подобно многим другим мелким птицам, серые дрозды предупреждают сородичей об опасности голосовыми сигналами, а также делятся друг с другом кормом. Применяя дарвиновский подход к исследо­ванию подобных проявлений альтруизма, в первую очередь необходимо рассмотреть родственные и взаимовозмещаемые отношения среди птиц. Когда серый дрозд делится с собра­том пищей, ожидает ли он впоследствии получить ответный подарок? Либо покровительство оказывается близкому род­ственнику? Вывод, к которому пришел Захави, стал совер­шенно неожиданным. Оказалось, что доминирующие дрозды утверждают свое главенствующее положение, подкармливая более слабых собратьев. Если перевести их поведение на чело­веческий язык, что Захави удается мастерски, вожак заявляет что-то вроде: "Смотри, насколько я могущественней тебя. Я добываю столько пищи, что даже с тобой могу поделиться". Или: "Смотрите, насколько я превосхожу всех вас, даже могу сидеть, не боясь ястребов, на самых высоких ветках и охра-

 

нять вас, пока вы кормитесь на земле". Согласно наблюде­ниям Захави и его коллег, дрозды энергично соревнуются за опасную роль дозорного. А когда более слабый дрозд пыта­ется предложить корм более сильному, кажущаяся щедрость жестоко наказывается. Суть идеи Захави заключается в том, что заявление о превосходстве необходимо подтверждать реальной жертвой. Только действительно выдающийся субъ­ект имеет возможность подкрепить свои претензии на высо­кий статус дорогостоящим подарком. Индивидуумы поку­пают успех, например в привлечении сексуальных партнеров, ценой дорогой рекламы собственного превосходства, вклю­чая демонстративные проявления щедрости и подвергание себя опасности на благо других.

Мы рассмотрели уже четыре осмысленные "дарвиновские" причины, по которым особь может вести себя по отношению к другим альтруистично, щедро или "нравственно". Во-первых, это генетическое родство. Во-вторых, реципрокный (взаим­ный) альтруизм — предоставление услуг в расчете на последую­щее возмещение. На основе этих двух причин строится тре­тья: эволюционное преимущество приобретения репутации щедрого и доброго индивидуума. И если Захави прав, четвер­тая — дополнительное преимущество показной щедрости как неподдельно правдивой саморекламы. .

Большая часть нашего доисторического существования прошла в условиях, которые должны были сильно способ­ствовать эволюции всех четырех видов альтруизма. Мы жили в деревнях или, еще раньше, как павианы, в разобщенных кочующих группах, в частичной изоляции от других групп или деревень. Большинство соплеменников состояли в более тесном родстве друг с другом, чем с членами других групп, — идеальные условия для развития родственного альтруизма. Кроме того, независимо от степени родства нам приходилось жить бок о бок с одними и теми же особями всю жизнь — иде­альные условия для развития взаимного альтруизма. Эти же

 

самые условия замечательно стимулируют и борьбу за репута­цию альтруиста, и наглядную рекламу щедрости. Посредством всех этих механизмов вместе и каждого из них по отдельности естественный отбор благоприятствовал развитию альтруизма у первобытных людей. Легко понять, почему наши далекие предки творили добро по отношению к членам своей группы, и зло, вплоть до патологической ненависти, — по отношению к чужим группам. Но почему в настоящее время, когда боль­шинство из нас живет в больших городах, вдали от кровных родственников, постоянно в окружении людей, которых мы вряд ли встретим когда-либо еще, — почему мы до сих пор совершаем добрые поступки друг для друга и порой даже для людей, явно относящихся к "чужой группе"?

Здесь важно правильно представлять себе сферу действия естественного отбора, пределы его возможностей. Отбор не может обеспечить появление разумного осознания того, что является полезным для генов индивидуума. Это осознание оставалось недоступным для разума вплоть до хх века, да и сей­час в полной мере им обладает лишь небольшое число ученых-специалистов. Естественный отбор благоприятствует развитию правил и шаблонов поведения, таких как умение мотыльков ориентироваться по небесным светилам, — шаблонов, обеспе­чивающих распространение генам, определяющим такое пове­дение. А шаблоны по своей природе не застрахованы от оши­бок. Укорененное в птичьем мозгу правило "присматривай за маленькими, пищащими существами в гнезде и бросай пищу в имеющиеся у них красные отверстия" обычно способствует выживанию обеспечивающих это правило генов, потому что маленькие пищащие существа в гнезде взрослой птицы — это главным образом ее собственные птенцы. Но это правило дает сбой, если в гнезде появляется птенец другой птицы, — ситуа­ция, широко используемая кукушками. Может быть, наши действия "добрых самаритян" являются такими же ошибками, как ошибочен инстинкт тростниковой камышовки, заставляю-

 

щий ее выбиваться из сил, выкармливая кукушонка? Еще более близкой аналогией может служить возникающее у людей жела­ние усыновить (удочерить) чужого ребенка. Спешу пояснить, что слово "ошибка" используется здесь строго в эволюцион­ном, научном контексте и, безусловно, не несет никакой уни­чижительной окраски.

Поддерживаемая мною идея "ошибки", или "побочного продукта", заключается в следующем. Давным-давно, когда мы, как нынче павианы, жили небольшими устойчивыми груп­пами, естественный отбор наряду с сексуальными желаниями, чувством голода, ненависти к чужакам запрограммировал в нашем мозгу склонность к альтруизму. Образованные, зна­комые с дарвиновской теорией эволюции супруги понимают, что основой их сексуального влечения является потребность размножения. Им известно, что, поскольку женщина прини­мает противозачаточные таблетки, беременности не произой­дет. Но это знание ни в коей мере не умаляет тяги любовников друг к другу. Сексуальное влечение есть сексуальное влечение, сила его воздействия на отдельного индивидуума не зависит от первичных факторов, вызвавших его возникновение в про­цессе эволюции. Это мощное чувство существует отдельно от породившей его причины.

Полагаю, что то же самое допустимо сказать о побуди­тельных причинах доброты — альтруизма, щедрости, сопере­живания, жалости. Наши предки имели возможность прояв­лять альтруизм только в отношении кровных родственников и соплеменников, реально способных отплатить добром за добро. Нынче это ограничение отпало, но шаблон поведения остался. Почему бы ему пропасть? Это — как сексуальное вле­чение. Мы так же не можем удержаться* от жалости при виде несчастного рыдающего человека (даже если он нам не род­ственник и вряд ли отплатит добром за добро), как не можем не испытывать вожделение по отношению к привлекательному представителю противоположного пола (даже неспособному

 

по каким-либо причинам к размножению). Оба эти чувства — ошибки дарвиновской эволюции, но какие драгоценные, пре­красные ошибки!

Пожалуйста, ни на секунду не допускайте, что эволюцион­ное объяснение как-то умаляет или обесценивает благородные чувства сострадания и милосердия. Или сексуальное влечение. Пропущенное сквозь призму речевой культуры, сексуальное чувство дарит нам величайшие произведения поэзии и дра­матургии: любовную лирику Джона Донна, например, или "Ромео и Джульетту". И конечно, то же самое можно сказать о проявлениях сочувствия, возникающих на основе "ошибок" родственного или взаимного альтруизма. Прощение долж­ника, если рассматривать его вне контекста, может показаться настолько же противоречащим эволюции, как и усыновление (удочерение) чужого ребенка:

Не действует по принужденью милость; Как теплый дождь, она спадает с неба На землю и вдвойне благословенна... *

Огромная доля человеческих амбиций и усилий объясняется сексуальными желаниями, и многие из них можно классифи­цировать как "ошибку". Это же можно сказать и о желании быть щедрым, проявлять сочувствие, если, согласно моему предположению, все это является "ошибочным следствием" полуизолированной жизни наших предков. Самым простым с точки зрения естественного отбора способом закрепить в людях эти желания было вмонтировать в их мозг поведен­ческие шаблоны. Эти давно возникшие шаблоны продолжают управлять нашим поведением и поныне, хотя обстоятельства жизни уже не соответствуют их первоначальному смыслу.

* Уильям Шекспир. Венецианский купец. Перевод Т. Щепкиной-Куперник. (Прим. ред.)

 

Эти шаблоны по-прежнему продолжают влиять на нас, но не кальвинистски предопределенным, а опосредованным спо­собом. Они пропущены через фильтр литературы, обычаев, законов и традиций — и, конечно, религии. Подобно тому как сексуальные вожделения примитивного мозга преобразуются, пройдя сквозь фильтр цивилизации, в любовные сцены "Ромео и Джульетты", примитивные правила мщения "мы или они" превращаются в нескончаемую борьбу Капулетти и Монтекки. Примитивные же законы альтруизма и сочувствия "допускают осечку", благодаря которой мы можем насладиться в шекспи­ровской пьесе благородной финальной сценой примирения.

 

Наглядное исследование происхождения нравственности

 

ЕСЛИ, ПОДОБНО СЕКСУАЛЬНОМУ ВЛЕЧЕНИЮ, наше моральное чувство действительно зародилось в процессе эволюции еще до появления религии, следует ожидать, что в ходе изучения человеческого сознания обнаружатся определенные общечелове­ческие нравственные ценности, преодолевающие географи­ческие, культурные и, что очень важно, религиозные барьеры. В книге "Нравственное сознание: организация природой общечеловеческого понятия о добре и зле" гарвардский био­лог Марк Хаузер развивает многообещающий подход, пред­ложенный ранее философами-моралистами и основанный на проведении мысленных экспериментов.

Помимо прочего, исследование Хаузера позволяет познако­миться с ходом размышлений философов морали. Они выдвигают гипотетическую моральную дилемму и на основе возникающих при ее решении трудностей делают выводы о нашем восприятии добра и зла. Хаузер, однако, пошел дальше философов. Посред­ством размещенных в Интернете анкет он провел психологиче­ские опросы, помогающие понять нравственные чувства реаль­ных людей. Для нашего рассуждения интересно, что, сталкиваясь с моральной дилеммой, большинство людей выбирает одно и то же решение, причем их согласие друг с другом в отношении выбора решения значительно превосходит их способность внятно объяснить причины, побудившие их сделать такой выбор.

Именно таких результатов и следует ожидать, если нрав­ственное чувство так же встроено в наш мозг, как сексуальное

 

влечение, страх высоты или, по любимому сравнению самого Хаузера, наша способность к обучению языкам (особенности которых варьируют от одной культуры к другой, но базовая глубинная грамматическая структура — универсальна). Как мы увидим, ответы людей на моральные тесты и неспособность сформулировать причины выбора, как правило, не зависят от религиозных верований индивидуума или отсутствия таковых. Основная идея книги, говоря словами самого Хаузера, состоит в следующем: "Нравственные решения основываются на уни­версальной нравственной грамматике — выработавшейся в течение миллионов лет способности разума, используя набор базовых принципов, строить на их основе ряд возмож­ных моральных систем. Как и в случае с языком, составляющие нравственную грамматику принципы работают вне доступной нашему сознанию зоны".

В качестве типичных дилемм Хаузер часто использовал разные варианты ситуации с отцепившимся вагоном, который бесконтрольно мчится по рельсам и угрожает жизни людей. В самом простом варианте один человек, скажем, Денис, стоит у стрелок и может направить вагон на боковую ветку, спасая таким образом жизнь оказавшихся на главном пути 5 человек. К сожалению, на боковом пути также находится один человек. Однако, поскольку жизнь одного человека противопостав­ляется жизни пятерых, большинство людей соглашается, что, с точки зрения морали, Денис может или даже должен переве­сти стрелку и спасти пять человек ценой жизни одного. При этом игнорируется вероятность того, что человек на боковой ветке может оказаться Бетховеном или близким другом.

Усложняя мысленный эксперимент, получаем все более изощренные моральные головоломки. Что, если вагон можно остановить, уронив на рельсы перед ним тяжелый груз с моста, проходящего над путями? Тут никакой трудности нет: есте­ственно, нужно уронить груз. Но что, если под рукой нет ника­кого подходящего груза, кроме сидящего на мосту и любующе-

 

гося закатом добродушного толстяка? Почти все соглашаются, что столкнуть толстяка с моста — безнравственно, несмотря на то что с формальной точки зрения дилемма похожа на ситуа­цию с Денисом, когда переключение стрелки позволяет спасти пятерых, убив одного. Тем не менее большинство из нас на интуитивном уровне чувствуют, что между ситуациями суще­ствует критическое различие, хотя не каждый сумеет сформу­лировать, в чем оно заключается.

Сталкивание толстяка с моста напоминает еще одну использованную Хаузером дилемму. В больнице из-за болезни важного органа, у каждого — разного, умирают 5 пациентов. Всех их можно бы было спасти, окажись под рукой подходя­щие донорские органы, но, к сожалению, таких органов нет. Неожиданно хирург замечает в приемном покое здорового мужчину, у которого все 5 органов в полном порядке и при­годны для пересадки. В этой ситуации практически никто не считает, что с точки зрения морали правильно убить одного и спасти пятерых.

Так же, как и в случае с толстяком на мосту, большинство людей интуитивно чувствуют, что невинного постороннего человека нельзя приносить в жертву ради других без его пред­варительного согласия. Эммануил Кант сформулировал знаме­нитый императив, гласящий, что разумное существо никогда нельзя использовать без его согласия как средство для дости­жения цели, даже если эта цель принесет благо другим. В этом, похоже, и заключается разница между толстяком на мосту (и пациентами в больнице) и человеком на боковой ветке желез­нодорожного пути в случае с Денисом. Сидящего на мосту тол­стяка просто-напросто использовали как средство остановить вагон. Налицо нарушение кантовского императива. Стоящего же на боковой ветке человека для спасения 5 других не использо­вали — использовали отвод дороги, на которой, по несчастному стечению обстоятельств, находился он. Но почему изложенное таким образом различие нас удовлетворяет? Кант объяснял это

 

моральным абсолютом. Хаузер полагает, что мы имеем дело со свойством, заложенным в нас в процессе эволюции.

С нарастанием сложности воображаемых ситуаций с беглым вагоном возникающие моральные проблемы стано­вятся все мучительней. Хаузер сравнивает дилеммы, с кото­рыми приходится столкнуться двум индивидуумам по имени Нед и Оскар. Нед стоит рядом с путями. В отличие от Дениса, который мог повернуть вагон на боковую ветку, Нед может пустить его только на боковую петлю, выходящую обратно на главный путь прямо перед 5 жертвами. Простое переключение стрелок не поможет: вернувшись на главный путь, вагон все равно убьет людей. Однако по воле случая на боковой петле оказался огромный толстяк, достаточно массивный, чтобы остановить вагон. Должен ли Нед перевести стрелку и изме­нить направление поезда? Большинство людей интуитивно отвечают отрицательно. Но в чем разница между дилеммой Дениса и Неда? Возможно, отвечающие интуитивно исполь­зуют императив Канта. Когда Денис уводит в сторону вагон и предотвращает его столкновение с 5 людьми, несчастная жертва на боковой ветке представляет, по изящному выра­жению Рамсфилда, "побочный ущерб". Нед же, по сути дела, непосредственно использует толстяка для остановки вагона, и большинство людей (скорее всего, бездумно), и в том числе Кант (безусловно, в результате длительных раздумий), видят в этом критическое отличие.

Ситуация меняется еще раз — с новой дилеммой прихо­дится столкнуться Оскару. Его положение аналогично поло­жению Неда, за одним исключением: на боковой петле лежит большая железная гиря, достаточно тяжелая, чтобы остано­вить вагон. Казалось бы, у Оскара не должно быть сомнений в необходимости переключить стрелку и поменять направле­ние вагона. Но, к сожалению, неподалеку от железной гири оказался пешеход. Переключи Оскар стрелку, и он так же неизбежно погибнет, как толстяк в примере с Недом. Разница

 

заключается в том, что Оскар не использует пешехода для оста­новки вагона; он — такой же "побочный ущерб", как и жертва в примере Дениса. Подобно Хаузеру и большинству отвечав­ших на анкеты участников, я считаю, что Оскару можно пере­вести стрелку, а Неду — нельзя. Но обосновать интуитивное чувство мне тоже нелегко. Идея Хаузера заключается в том, что такие интуитивные нравственные решения часто не продумы-ваются до конца, но благодаря эволюционному наследию мы тем не менее чувствуем себя вполне уверенными в правильно­сти выбранного варианта.

Проводя любопытный экскурс в антропологию, Хау-зер и его коллеги видоизменили вышеописанные моральные тесты, чтобы предложить их членам маленького центрально­американского племени куна, практически не имеющего связей с западной цивилизацией и не обладающего оформленной рели­гией. Мысленный эксперимент с "вагоном на путях" изменили, приноровив к местным реалиям, таким как каноэ и плывущие крокодилы. Оказалось, что, с учетом небольших расхождений, вызванных изменением условий задачи, нравственные решения членов племени куна ничем не отличались от наших.

Хаузер также исследовал — и это представляет для нас осо­бенный интерес, — отличается ли нравственная интуиция верующих от интуиции атеистов. Ведь если источник нрав­ственности — это религия, то такие различия должны быть налицо. Однако обнаружить их не удалось. Работая вместе с философом Питером Зингером87, Хаузер использовал вооб­ражаемые дилеммы и сравнивал ответы атеистов и верующих. В каждом случае испытуемым предлагалось выбрать, является ли предлагаемое действие нравственно "обязательным", "допу­стимым" или "запрещенным". Предлагались три дилеммы.

1. Дилемма Дениса. Девяносто процентов опрошенных за­явили, что перевести стрелку и убить одного человека, спа­сая пятерых, допустимо.

 

2. Вы видите, как в пруду тонет ребенок. Больше поблизости никого нет. Вы можете спасти ребенка, но ваши брюки при этом окажутся безнадежно испорченными. Девяносто семь процентов согласились, что нужно спасти ребенка (пора­зительно, но три процента предпочитают, по-видимому, спасти брюки).

3- Вышеописанная дилемма с пересадкой органов. Девяносто семь процентов опрошенных согласились, что с нравствен­ной точки зрения запрещается убивать ожидающего в при­емном покое здорового человека на органы, чтобы спасти пятерых других людей.

Главный вывод из результатов исследования Хаузера и Зингера заключается в том, что между ответами атеистов и верующих не существует статистически значимой разницы. Он под­тверждает разделяемое мной и многими другими мнение, что нам не нужен бог, чтобы быть хорошими — или дурными.

 

Зачем быть хорошим, если бога нет?

 

ЗАДАННЫЙ В ТАКОМ ВИДЕ, ВОПРОС ЗВУЧИТ ПРО­СТО подло. Когда верующие вопрошают меня подоб­ным образом (а это происходит нередко), так и под­мывает ответить: "Вы действительно хотите сказать, что стараетесь быть добрыми, только чтобы заслу­жить награду и похвалу господа или избежать его неудоволь­ствия и кары? Так это, извините, не нравственность, это — подхалимство, вылизывание сапог, постоянное оглядывание на большую небесную камеру наблюдения или маленького "жучка" в голове, которые следят за каждым вашим движением и каждой скрытой мыслью". Как сказал Эйнштейн, "если люди хороши только из-за боязни наказания и желания награды, то мы действительно жалкие создания". В книге "Наука добра и зла" Майкл Шермер называет этот аргумент "завершите­лем спора". Если вы утверждаете, что в отсутствие бога вас ничто не удержит от "совершения разбоя, насилия и убий­ства", ваша аморальность несомненна, и "остальным стоит посоветовать держаться от вас подальше". Если же, с другой стороны, вы сознаетесь, что будете продолжать быть хорошим и в отсутствие божественного надзора, то тем самым вы неиз­бежно подрываете заявление о необходимости бога для нрав­ственного поведения. Подозреваю, что очень многие верую­щие считают собственное стремление к добру исключительно заслугой религии, особенно если они принадлежат к одному из вероисповеданий, систематически эксплуатирующих тему личной вины.

 

По-моему, мысль о том, что, исчезни неожиданно в мире вера в бога, мы все тотчас превратимся в эгоистичных, бессер­дечных гедонистов, не знающих ни доброты, ни милосердия, ни щедрости — ничего, что можно назвать хорошим, слишком пессимистична. Широко бытует мнение, будто этого взгляда придерживался Достоевский — возможно, из-за следующего, вложенного в уста Ивана Карамазова, монолога:

[Иван] торжественно заявил в споре, что на всей земле нет решительно ничего такого, что бы заставляло людей любить себе подобных, что такого закона природы: чтобы человек любил чело­вечество не существует вовсе и что если есть и была до сих пор любовь на земле, то не от закона естественного, а единственно потому, что люди веровали в свое бессмертие. Иван Федорович прибавил при этом в скобках, что в этом-то и состоит весь закон естественный, так что уничтожьте в человечестве веру в свое бессмертие, в нем тотчас же иссякнет не только любовь, но и вся­кая живая сила, чтобы продолжать мировую жизнь. Мало того: тогда ничего уже не будет безнравственного, все будет позволено, даже антропофагия. Но и этого мало: он закончил утверждением, что для каждого частного лица, например как бы мы теперь, не верующего ни в бога, ни в бессмертие свое, нравственный закон природы должен немедленно измениться в полную противополож­ность прежнему, религиозному, и что эгоизм даже до злодейства не только должен быть дозволен человеку, но даже признан необ­ходимым, самым разумным и чуть ли не благороднейшим исходом

Считайте меня наивным, но я отношусь к природе человека менее цинично, чем Иван Карамазов. Неужели, чтобы не ска­титься к эгоизму и преступности, нам действительно требу­ется надсмотрщик — бог ли, сосед ли? От всего сердца надеюсь, что мне, как и вам, читатель, такой надзор не нужен. С другой стороны, чтобы не возомнить слишком много, привожу отрез-

 

вляющий рассказ из книги "Чистый лист" Стивена Линкера о полицейской забастовке в Монреале:

В романтические 1960-е годы, будучи подростком в славящейся миролюбием Канаде, я свято верил в анархизм Бакунина. Доводы родителей о том, что стоит правительству ослабить кон­троль и все полетит в тартарары, меня смешили. Наши про­тиворечивые точки зрения удалось проверить на практике в 8 утра 17 октября 1967 года, когда в Монреале забастовали полицей­ские. К 11/20 произошло первое ограбление банка. К полудню боль­шинство центральных магазинов закрылось из-за грабежей. Еще через несколько часов таксисты сожгли гараж компании лимузинов, перехватывающей у них пассажиров в аэропорту, снайпер застре­лил с крыши районного полицейского, толпы хулиганов ворвались в несколько гостиниц и ресторанов, доктор убил забравшегося в его загородный дом грабителя. К концу дня было ограблено шесть банков, разорена сотня магазинов, устроено двенадцать пожа­ров, разбит эквивалент сорока грузовиков витринного стекла. До прибытия вызванных городскими властями военных и, конечно, конной полиции общая сумма нанесенного ущерба достигла трех миллионов долларов. Эта внушительная наглядная демонстрация в корне подорвала мои политические убеждения...

Может, и я тоже неисправимый оптимист, смотрящий на мир сквозь розовые очки и верящий, что в отсутствие божьего над­зора и стражей порядка люди по-прежнему останутся хоро­шими. С другой стороны, полагаю, что большая часть населе­ния Монреаля были верующими. Почему тогда страх божий не помешал им нарушать закон, когда земные полицейские временно покинули сцену? Не была ли монреальская заба­стовка убедительным стихийным экспериментом по проверке гипотезы, что наше хорошее поведение проистекает из веры в бога? А может, прав циник Г. Л. Менкен, однажды язви­тельно заметивший: "Когда говорят о необходимости религии,

 

обычно имеют в виду, что нужна полиция". Естественно, не все жители Монреаля с исчезновением полиции пустились во все тяжкие. Интересно было бы проследить, имела ли место пусть даже небольшая статистическая тенденция к проявлению более законопослушного поведения со стороны верующих по сравнению с атеистами. В отсутствие проверенных данных рискну предположить обратное. Существует циничная пого­ворка "в окопах атеистов не бывает". Подозреваю, что атеистов не так много среди заключенных (тому имеются подтвержде­ния, хотя, возможно, делать из них далеко идущие выводы не стоит). Я не пытаюсь доказать, что атеизм способствует нрав­ственности, хотя о гуманизме — этической системе убеж­дений, часто сопутствующей атеизму, — скорее всего, такое можно сказать. Помимо этого есть вероятность, что атеизм связан с каким-то третьим фактором, понижающим позывы к преступному поведению, например с более высоким уров­нем образования и умственных способностей или склонно­стью к размышлениям. Имеющиеся на сегодняшний день ста­тистические данные, безусловно, не подтверждают бытующее мнение о положительной корреляции религии и нравствен­ности. Корреляционные доказательства никогда не бывают абсолютными, но нижеприведенные данные, взятые из книги Сэма Харриса "Письмо к христианской нации", тем не менее впечатляют:

Хотя приверженность той или иной политической партии США и не является идеальным показателем религиозности, не секрет, что "красные [республиканские] штаты" в основном обязаны своим цветом преобладающему политическому влиянию консер­вативных христиан. Если бы существовала реальная связь между христианским консерватизмом и общественным благонравием, мы должны были бы наблюдать какие-то признаки этого в "крас­ных" американских штатах. Увы. Из двадцати пяти городов с самым низким уровнем преступлений, связанных с насилием,

 

62 процента находятся в "синих" [демократических] штатах, а 38 процентов в "красных" [республиканских]. Из двадцати пяти самых опасных городов 76 процентов в "красных" шта­тах, а 24 процента в "синих". Более того, три из пяти наи­более опасных городов США расположены на территории набож­ного штата Техас. Двенадцать штатов с самым высоким уровнем ограблений "красные". Двадцать четыре из двадцати девяти штатов с самым высоким показателем ограблений "красные". Из двадцати двух штатов с самым высоким количеством убийств семнадцать "красные".

Результаты специальных исследований вполне соответствуют вышеприведенным статистическим данным. В книге "Раз­рушить заклятие" Дэн Деннет язвительно замечает, но не по поводу книги Харриса, а в целом по поводу исследований такого рода:

Без слов ясно, что подобные выводы сильно противоречат заяв­лениям о нравственном превосходстве верующих; для их опро­вержения религиозные организации инициировали целую волну дальнейших исследований... можно быть уверенным в одном: если действительно существует достоверная положительная корре­ляция между нравственным поведением и религиозными убежде­ниями, практиками или конфессиональной принадлежностью, ее открытие не за горами благодаря количеству религиозных орга­низаций, горящих желанием найти научное подтверждение своим традиционным убеждениям (эти господа очень высоко ценят спо­собности науки отыскивать истину, когда наука подтверждает то, во что они и так верили). И каждый месяц, не приносящий желаемого плода, усиливает подозрение в том, что искомой кор­реляции просто-напросто не существует.

'■' Здесь необходимо заметить, что цветовые ассоциации в Америке прямо проти­воположны английским, где синим цветом принято обозначать консерваторов, а красным, как и во всем остальном мире, — левые политические партии.

 

Большинство думающих людей согласятся, что нравственность, проявляемая при отсутствии полицейского контроля, как-то более нравственна, чем притворная, исчезающая с началом забастовки полицейских или как только выключены камеры наблюдения — будь это реальная камера в полицейском участке либо воображаемая на небесах. Однако, возможно, не стоит так цинично трактовать вопрос: "Зачем быть хорошим, если бога нет?" Религиозный мыслитель мог бы предложить более высокоморальную интерпретацию этого вопроса. Воображае­мый защитник веры мог бы сказать примерно следующее:

Не верящие в бога не верят в существование абсолютных стандар­тов нравственности. Имей вы самые добрые намерения, как опре­делить, что есть добро, а что зло? Только религия в состоянии дать универсальные понятия о добре и зле. Без религии решения придется принимать по ходу дела. В результате получим нрав­ственность без правил, определяемую "шестым чувством"мораль. А если мораль можно выбирать, то и Гитлер может назвать себя высокоморальным в соответствии со своими собственными, вдохновленными евгеникой стандартами, и все атеисты могут по личному выбору строить жизнь на основе любых произвольно взя­тых принципов. Христианин же, иудей или мусульманин знают, что зло имеет абсолютное определение, истинное в любое время и в любом месте, и Гитлер, по этому определению, его вопло­щение.

Даже если бы оказалось правдой, что бог необходим нам для сохранения нравственности, само по себе это, конечно же, не может сделать его существование более вероятным, а только более желанным (существует множество людей, не видя­щих разницы между этими двумя понятиями). Но мы сейчас обсуждаем не это. Наш воображаемый защитник религии не

;:" Тот же Г. Л. Менкен с характерным для него цинизмом называет совесть внутрен­ним голосом, предупреждающим, что нас могут увидеть.

 

утверждает, что причиной нравственного поведения верую­щих является желание выслужиться перед богом. Он гово­рит, что вне зависимости от того, откуда берется желание быть хорошим, без установленного богом стандарта невоз­можно определить, что такое хорошо. Каждый человек тогда сам будет решать, что хорошо, а что плохо, и поступать соот­ветственно. Нравственные принципы, основанные только на религии (а, скажем, не на "золотом правиле"*, которое часто ассоциируется с религией, но может быть выведено и из дру­гого источника), мы назовем абсолютистскими. Что хорошо — всегда хорошо, а что плохо — всегда плохо, и незачем вдаваться во всякие ненужные детали, например учитывать вероятность того, что кто-то из-за нашего решения пострадает. Наш защит­ник религии уверен, что только религия способна научить нас, что такое хорошо.

Некоторые философы, особенно Кант, пытались вывести абсолютную мораль из нерелигиозных источников. Несмотря на то что сам он был верующим, что в то время было практи­чески неизбежно"~, Кант сделал попытку обосновать мораль не на боге, а на долге ради долга. Его знаменитый категорический императив призывает: "... поступай только согласно такой мак­симе, о которой ты можешь пожелать, чтобы она стала всеоб­щим законом". Императив замечательно работает, скажем, в случае обмана. Представьте себе мир, в котором люди лгут из принципа, где ложь считается хорошей и похвальной нормой поведения. В таком мире ложь лишилась бы всякого смысла. Для самого определения лжи требуется презумпция правды. Если моральный принцип — это правило, которое мы хотим сделать общим для всех людей, то ложь не может служить

* "Поступай с другими так же, как хочешь, чтобы поступали с тобой". (Прим. ред.)

** Это стандартная интерпретация взглядов Канта. Однако известный философ Э. С. Грейлинг выдвинул вполне вероятное предположение о том, что, хотя в общественной жизни Кант придерживался свойственных веку религиозных обы­чаев, на с